Вхід для користувачів
 




24 січня 2011

Дело "Шпигеля". Пример из Германской истории

Издательство: Глагол, 2003

СОДЕРЖАНИЕ
Об авторах 
Фраймут Дуве. Не буквой единой, но духом закона
Йорг Р. Меттке. Дело "Шпигеля" – прорыв к свободе журналистики
"Державная неуклюжесть"
"То был поединок"
Ханс Хальтер. Когда граждане борются

 

,  

  

Легенда немецкой журналистики Рудольф Аугштайн (фото www.germania-online.ru)

Об авторах

Фраймут Дуве, немецкий политик, правозащитник, публицист и журналист, был избран на пост Представителя ОБСЕ по свободе прессы в декабре 1997 г. Родился в Вюрцбурге (Германия) в 1936 г., изучал историю, социологию, политологию и английскую литературу в Гамбургском университете. Член германского Бундестага с 1980 по 1998 гг.


Йорг Р. Меттке, 1943 г.р., журналист, с 1969 г. - сотрудник "Шпигеля", с 1987 по 2002 г. - руководитель Московского бюро журнала, с 2003 г. - обозреватель "Шпигеля", живет в Москве.


Ханс Хальтер, родился в 1938 г. в г. Бад Мускау (Германия), изучал медицину в Берлине и Тюбингене. С 1972 г. - журналист "Шпигеля", пишущий на медицинские и политические темы. Живет в Берлине. 

Фраймут Дуве. Не буквой единой, но духом закона

Предисловие

В ХХ веке много диктатур превратилось в демократии. И наоборот, рушились демократии, превращаясь в диктатуры. На оба эти процесса влияют два фактора: правовое государство и свобода прессы. Все зависит от того, гарантируется ли независимым журналистам свобода в освещении тем или же свободной журналистике тотально и тоталитарно затыкают рот кляпом. Жертвой при этом нередко становилась не только сама свобода, жертвами становились многие смелые журналисты, попадавшие в тюрьмы, вынужденные покинуть родину, даже отдать жизнь в этой борьбе.

В надежде раз и навсегда эти опасности предотвратить, по крайней мере в Европе, в рамках ОБСЕ был создан институт уполномоченного по свободе прессы, который мне было доверено возглавить. Еще будучи председателем третьего комитета парламента ОБСЕ, я настоятельно выступал за создание этого института в том числе и потому, что собственная моя страна - Германия - вынуждена была пройти горькое испытание двумя диктатурами. И дважды на развалинах диктатуры средствам массовой информации пришлось создавать свободную демократию.

В 1945 году три западных державы - Великобритания, Франция и США - довольно быстро наставили Западную Германию на путь демократии. Британские и американские офицеры раздали первые лицензии на издание газет молодым журналистам. Так возникло издательство Шпрингер, так возник и ШПИГЕЛЬ, сегодня один из крупнейших и влиятельнейших еженедельников в Европе. Некоторые из журналистов, бежавших из Германии в 1933 году, возвращались из изгнания и после основания Федеративной Республики Германии пробовали вновь найти себя в своей прежней профессии.
Уже в 1949 году в Германии ощущались отчетливые импульсы свободной, весьма профессиональной публицистики. И это казалось естественным после краха немецкой диктатуры. Свобода прессы гарантировалась не только новой конституцией. И по духу законов молодые журналисты могли заниматься своей профессией не боясь, что правительство станет вмешиваться в их работу. Впрочем, много было и державной пиететности, доставшейся в наследие от ушедших времен.

Этот небольшой сборник, возникший в сотрудничестве с Главной редакцией ШПИГЕЛЯ, задуман как дар и напоминание для общественности государств бывшего Советского Союза. Потому что сегодня, в сложном процессе демократической модернизации, легко забывается, через какие испытания прошли другие европейские государства, прежде чем, отринув диктатуры, создать климат свободы для профессиональной и критичной журналистики.

Многие из постсоветских государств ОБСЕ решают эту задачу вот уже почти 14 лет. Моя работа - объективно следить за этим процессом. В этой связи мне казалось корректным напомнить, как демократически избранное правительство Конрада Аденауэра и Франца-Йозефа Штрауса засадило за решетку издателя ШПИГЕЛЯ Рудольфа Аугштейна и ведущих журналистов его журнала. И это - по прошествии 17 лет после краха гитлеровской диктатуры. Напомнить также и о том, что к действительной стабилизации свободы печати в Германии привел лишь совместный и громкий протест демократов против этой попытки антидемократического путча. Журналистов обвинили в разглашении государственной тайны и тем самым в измене родине, поскольку они, якобы, сделали достоянием общественности секретную военную информацию (в титульной истории от 18 октября 1962 года).

Спустя 10 дней, 26 октября 1962 года, 30 сотрудников федеральной уголовной полиции ворвались в редакцию ШПИГЕЛЯ. Аугштейн оказался в тюрьме, в Германии начался крупнейший за 17 лет послегитлеровской истории медийный скандал. Он превратился в крупнейшую победу демократической общественности Германии в борьбе за свободу прессы. В течение многих дней в самых разных городах Германии, в ее школах проходили акции протеста и дискуссии о независимости прессы. Автор этих строк, тогда молодой ученый гамбургского университета, вместе с сотнями единомышленников участвовал в марше к воротам тюрьмы.

Скоро стало ясно, что у министра обороны Франца-Йозефа Штрауса интересы были в основном личные: ШПИГЕЛЬ не жалел критических стрел в его адрес. Если бы удалось засадить Аугштейна за решетку по обвинению в "измене родине", другая критика была бы Штраусу не страшна.

Но Аугштейн вышел на свободу, Штраусу пришлось уйти.

В моей работе регулярно приходится сталкиваться с тем, что политики полагают, будто они стоят над критикой и тот, кто нападает на них или даже опускается до мытья грязного белья на глазах у общественности, действует против интересов государства. Во многих посткоммунистических государствах политики и до сих пор считают, что им полагается особая защита от критики. Мир видел, как даже Клинтон, будучи президентом Соединенных Штатов, подвергался - временами в совершенно неадекватной форме - критике в глазах общественности и как ему приходилось перед этой общественностью отчитываться. От этих нападок его не мог защитить даже суд. В демократических государствах политикам приходится оказываться на прицеле критики, а если они этого не хотят, то лучше им отказаться от политической карьеры.

Почти 40 лет назад Германия, преодолев этот скандал, сделала важный шаг к демократическому обществу со свободными средствами массовой информации. Это ценное завоевание нашей демократической истории!

Нередко расследования журналистов дают неожиданные результаты. Лишь в последнее время пришлось уйти в отставку целому ряду руководящих политиков, мэров крупных городов. И только потому, что об их деятельности рассказывалось в публикациях, а следствием их были судебные процессы и приговоры. Сегодня в Германии невозможно оказаться под защитой правового государства, лишь используя статьи закона об оскорблении личности. И это - один из результатов "дела ШПИГЕЛЯ" 40-летней давности.

О нем мы хотим напомнить сегодня. Свобода прессы складывается не по проекту архитектора, а благодаря бдительности граждан, защищающих дух закона.

Вена, апрель 2003 

Йорг Р. Меттке. Дело "Шпигеля" – прорыв к свободе журналистики

Предоставить прессу
себе значит задремать
перед лицом опасности.
Наполеон I.

В начале 60-х годов Запад в его политическом понимании кончался где-то в Германии, чуть не доходя Эльбы, Верры и чуть позади Баварского леса, перед колючей проволокой и минными полями, сооруженными для того, чтобы противостоять в течение 45 послевоенных лет настырной экономической экспансии Запада, насаждению его образа жизни от Варшавы до Владивостока. И этот Запад проявлял себя на полпути между войной и послевоенной эпохой мелочно-трусливым. И когда западные политики, особенно боннские защитники устоев, отваживались взглянуть через только что сооруженную Берлинскую стену на восток, взору их открывались вовсе не потенциально цветущие поля, а глубокая пропасть, пугающее военное превосходство.

За железным занавесом на Востоке их взору представали сотни видов новейшего оружия огромного радиуса действия и с ядерными боеголовками. Тогда как их северо-американский патрон мог похвалиться разве что парой дюжин таких игрушек. Тем временем глобальный коммунистический недруг тайными путями уже прокрался к самой тихоокеанской двери в их общий дом – на Кубу. Полпути к мировому господству казались пройденными. Под предводительством министра обороны Советов маршала Родиона Малиновского, который при росте 170 см на весы взгромождал 138 кг, находились три миллиона восемьсот тысяч солдат, 35 тысяч танков, 15 тысяч самолетов, три тысячи боевых кораблей. И все они пребывали в состоянии постоянной боевой готовности, охраняя "лагерь мира" – чудовищный не только в языковом отношении пропагандистский штамп – от постоянно грозящей вражеской агрессии.

Ужас перед третьей мировой войной сгущался, да его и преднамеренно сгущали. Ядерный потенциал стал главным инструментом борьбы за идеологическое господство между Москвой и Вашингтоном. Лишь много позже его удалось превратить в важнейший товар в политическом торге за реэскалацию, нареченную политикой разрядки. А поначалу речь шла об угрозе, в которой нужно было на словах убедить и избирателей, и прессу, и парламенты с правительствами, и школьников – всех и каждого. Над образом врага трудились с неменьшим тщанием, чем над наступательным оружием – портрет его малевали резкими штрихами, не жалея ярких красок. В обоих немецких государствах укоренилась воинская повинность, каждый из них стал в своем блоке передовым отрядом холодной войны. Оба они круглосуточно вели в прессе пропагандистскую битву друг против друга. К тому времени после раздела Германии прошло уже 17 лет. До нового воссоединения, в которое в 1962 году как в актуальную политическую цель верило не больше 23 процентов западных немцев, оставалось еще 27 лет.

И вот на эту лишь несколькими штрихами обозначенную сцену выступают действующие лица: в Со-единенных Штатах Америки начинается второй год президентства Джона Ф. Кеннеди; западной частью Германии управляет в свои 86 лет все еще канцлер Конрад Аденауэр; на Востоке рулит первый секретарь СЕПГ Вальтер Ульбрихт, натасканный в годы эмиграции Москвой на должность ее же наместника. А в Советском Союзе вождь КПСС Никита Хрущев как раз изловчился вынести труп Сталина из мавзолея Ленина и переименовать Сталинград в Волгоград.

На западе Германии, о котором здесь в основном и будет речь, его поверхностно денацифицированное общество от рецидивов прошлого хранили с одной стороны "экономическое чудо", давшееся нации лишениями и потом, а с другой – политико-идеологический надзор стран-победителей. Любимый политслоган тех времен: "Жизнь налаживается!". Он же – и самое краткое и точное описание мироощущения западных немцев тех лет. Кто не стеснялся в этом активно участвовать или такое участие организовать, кто зрил вперед в правильном направлении, того не спрашивали ни о политическом прошлом, ни о политических предпочтениях. Профессор Вилли Мессершмидт, чьи самолеты совсем недавно несли смерть городам на Волге, принялся строить столь же изящно сконструированные квартиры для миллионов людей, оставшихся без крыши над головой. Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах, еще в 1948 году осужденный за "разграбление и использование рабского труда" на 12 лет узилища, был уже с 1951 года снова на свободе и во главе своего неуклонно растущего концерна с тремя кольцами.

Одиннадцать миллионов немцев, бежавших или изгнанных из восточных областей Германии, хотя еще далеко и не интегрировались, но фазу острого голода и холода давно прошли и принялись вступать в столь популярные в северной Германии союзы стрелков или любимые на немецком Западе объединения любителей карнавала, нередко делавшие возможными вполне достойные карьеры. Сеть автомагистралей, которую нередко называют главной заслугой нацистов в строительном деле, стала расти еще быстрее, чем во времена Гитлера. Почти все разрушенные войною 1439 мостов, длина которых превышала пять метров, были восстановлены. Дворцы банков и страховых компаний, выше и роскошнее чем прежде, кое-где уже принялись скрести небо.

Восстановление капитализма в западных зонах Германии проходило с гораздо меньшими осложнения-ми, чем поначалу полагали американские эксперты. Корпоративная экономическая система нацистов хотя и отводила владельцам предприятий и концернов роль вождей, но интегрировала их в военное производство и, тем самым, превращала их в ни в чем не повинных исполнителей приказов. Навыков они своих из-за этого не забыли, равно как и общего языка с теми коллегами, что сидели теперь напротив них в униформах западных стран-победителей. Например, в военном правительстве США генералу Люциусу Д. Клею подчинялись банкир Вильям Драпер, назначенный руководителем хозяйственного отдела, и страховой менеджер Луис Дуглас, глава финансового управления. Убеждать собеседников им удавалось легко: Драпер скоро пришел к заключению, что лидеры немецкой военной экономики "вовсе не были нацистами", "а были они бизнесменами". Ему вторил и генерал Клей: "Если всех осудить, кто в течение 13 лет режима Гитлера зарабатывал деньги, то не останется ни одного талантливого и успешного бизнесмена".

Успех нужно было обеспечить любой ценой. Не только ценой 12 миллиардов 400 миллионов долларов, предоставленных по плану Маршалла разрушенной европейской экономике. Ведь началось соревнование систем, и тут нужно было успехи восстановления на западе Германии защищать по-особому – с помощью деидеологизации. Для чего и был создан Cordon sanitaire, призванный уберечь только что перевоспитанную нацию и ее все более открыто реставрируемое общество от неожиданного крена вправо или влево. Сама деидеологизация была не столь сложна. Немцы, еще недавно в большинстве своем как в дурмане шедшие за своим фюрером и стремившиеся к особой роли в мире – роли господ, – казалось, излечились от мании мессианства и, лишившись иллюзий и интереса к политике, попрятались по нишам восстановления. А в них долго и без всякого противодействия доминировала одна идея: для жизни важен только частный успех в экономике.

Это постепенное отключение критического самосознания бывший главный редактор "Шпигеля" Гюнтер Гаусс, родившийся в 1929 году, много позже, в середине 80-х годов, самокритично описывал так: "Причинные предпосылки последствий реставрации, того, что после поражения рейха в этой части Германии восстанавливался капиталистический строй практически в прежнем виде, волновали нас мало. Мы видели только симптомы".

Новая республика прописала в своем основном законе отказ от любого господства силы и произвола. И этот конституционный постулат она с самого начала понимала как самоограничение в зоне некоего расплывчатого политического центра, вокруг которого обязались жить на фундаменте демократического консенсуса и буржуазия, и либералы, и социал-демократы. А юстиция и исполнительная власть получили задание в рамках конституции нейтрализовать реальные или воображаемые экстремистские группы и точки зрения. Уже в конце 1952 года Федеральный конституционный суд распустил и запретил как антиконституционную Социалистическую имперскую партию, открыто проповедовавшую национал-социалистические традиции национализма. В 1956 году такая же судьба постигла Коммунистическую партию Германии, после того как ей уже за год до этого запрещено было заниматься любыми формами рекламы и пропаганды со ссылкой на статью 90а уголовного кодекса, поскольку ее материалы рассматривались как публикации "объединения, предавшего конституцию". Преступники и жертвы гитлеризма таким образом оказались приведенными к общему знаменателю как неисправимые сторонники тоталитаризма.

Эти административные меры политической гигиены, затрагивавшие сферы вне компактного демократического центра, имели далеко идущие последствия. Они выдавили радикальных представителей политических направлений, объявленных вне закона, в сферу внепарламентского сопротивления или в подполье. А карьеристов, прежде всего из правого лагеря, они же утвердили во мнении, что лучше стремиться получить и расширять влияние в разрешенных партиях. Не случайно именно они и породили потом те симптомы, которые так удручали Гаусса и других представителей его поколения. Тут следует назвать и Ганса Глобке, благожелательного комментатора нацистских законов о расах, в течение целого десятилетия служившего госсекретарем и бывшего серым кардиналом в администрации канцлера. Назвать нужно и министра по делам беженцев Теодора Оберлэндера, эксперта Гитлера по вопросам германизации в восточных славянских регионах, маршировавшего вместе с фюрером по Мюнхену еще в 1923 году.

Такие тени национал-социалистического прошлого в карьерах политиков и чиновников до второй половины 50-х годов воспринимались как нечто неприятное, но не скандальное и не стоящее обсуждения в кругах общественности. Отношение к этим теням резко изменилось в 1960 году, когда состоялся процесс над Оберлэндером, ловко использованный гэдээровской пропагандой, не упустившей случая примешать к фактам и солидную порцию дезинформации. А восточно-берлинская республика после запрета КПГ по официальной боннской версии числилась оплотом изменников родины. Всякий, кто критиковал реалии западно-германской конституции, рисковал стать жертвой стандартного обвинения в прислужничестве режиму СЕПГ.

Юридические мины были заложены бундестагом заблаговременно. По согласованию с СДПГ эту неоднозначную зону политического волеизъявления маркировали уже в 1951 году. В уголовном кодексе параграфы 80-100 трактовали вопросы измены родине, предательства и создания угрозы отечеству. Формулировки их были расплывчаты и оставляли значительный простор на усмотрение судов. В 1951 году было принято так называемое дополнение к уголовному кодексу, в котором эти статьи были сформулированы заново. Следствием этого стала растущая правовая неуверенность граждан в отношении легальности их действий. Именно этого и хотели достичь: целью новых формулировок, как утверждал тогдашний федеральный министр юстиции Томас Делер, было "дать правовую оценку действиям, еще не приведшим к измене родине". Фактически же под прицелом нового закона часто оказывались даже мысли и речи, которые были еще далеки от воплощения.

Замысел состоял в том, чтобы защиту государства начинать в как можно более ранней фазе уголовного деяния. На практике же сложилась атмосфера подозрений и слежки. Причем не только в тех делах, которые касались прошлого отдельных граждан. Но именно здесь правящим кругам все меньше удавалось сохранить климат старательного забывания, доминировавший в 50-е годы. Когда на стенах зданий впервые появились свастики, это было ответом на судебные процессы над военными преступниками, на суд над Эйхманом в Иерусалиме, на требования профсоюзов и писателей расследовать нацистские преступления. Реакцией на эти первые послевоенные свастики было всеобщее удивление. Но постепенно для того, чтобы "унюхать мерзкие запахи клоаки третьего рейха, отравлявшие атмосферу чистенькой демократии эпохи позднего Аденауэра", уже и не требовалось "особо тонкого обоняния" – констатировал кельнский политолог Ханс-Петер Шварц. Все чаще и настоятельней вставал вопрос, не приведет ли кажущийся идеальным симбиоз экономического обновления с политическим консерватизмом в боннской версии еще раз, как уже однажды в конце Веймарской республики, к возникновению авторитарного государства немецкого порядка.

Начало 60-х годов каждое поколение видит по-своему. В моей памяти осталось вот что: весной 1962 года пришли ко мне двое из уголовной полиции. Они не поленились из Ганновера приехать в маленький нижнесаксонский городок, где я учился в школе и готовился к выпускным экзаменам. Они поведали мне, что меня занесло на опасную тропу, и я попал под подозрение в связи с тем, что подписался на газету "Нойес Дойчланд", восточно-германский партийный рупор. На следующее утро допрос продолжил директор школы: получил ли я задание обеспечить проникновение коммунизма в гимназию? Являюсь ли я членом запрещенной организации? Поддерживаю ли я связи с ГДР? Директор сообщил мне, что министерство образования поручило ему присматривать за мною. В министерство "по служебным каналам" попала копия письма-протеста, направленного мною обер-бургомистру Баден-Бадена после того, как последний запретил в своем городе играть пьесу Бертольда Брехта "Мамаша Кураж". Директор, знавший, кем я хотел стать после школы, назидал: из того, кто в угоду коммунистическому агитпроповскому писаке так противопоставляет себя государству, получится тот еще журналист. Журналистишка, который будет разлагать оборонительную мощь народа вместо того, чтобы укреплять ее. Журналистишка типа "этого Аугштейна с его нигилистическим ШПИГЕЛЕМ, который давно пора бы запретить".

* * *

Спустя несколько месяцев, вечером 26 октября 1962 года, как раз в то время, когда советский сухогруз "Полтава" с грузом ракет на борту бороздил Атлантику, приближаясь к Кубе, в лифте гамбургского Дома прессы на 6-й этаж поднялись восемь мужчин. У стеклянной двери с надписью "Редакция журнала ШПИГЕЛЬ" они достали свои удостоверения полицейских. Им-де было дано задание: редакцию очистить, производство прекратить, кабинеты опломбировать, некоторых из журналистов арестовать. А всех прежде – издателя ШПИГЕЛЯ Рудольфа Аугштейна, которому тогда было 38 лет отроду. Все они подозревались в "разглашении государственных тайн" и "создании угрозы для благополучия Федеративной Республики Германии" (статья 99 уголовного кодекса). В случае положительного решения суда по статье 100 УК им всем грозило до 10 лет тюрьмы.

Об этой государственной акции, которая должна была стать объявлением войны ШПИГЕЛЮ в ночь с пятницы на субботу, самый главный момент перед закрытием номера, американский историк Давид Шенбаум рассуждал: "У каждой страны такой скандал, какого она заслуживает". Этот скандал задолго до того, как стали известны все невидимые причины и механизмы, окрестили "делом ШПИГЕЛЯ". И поныне он остается и самым масштабным, и самым наглым, и самым провальным наступлением на свободу прессы Федеративной Республики Германии.

В этой книге сведено воедино множество деталей, связанных с событиями, причинами и следствиями того неравного поединка машины государственного насилия с еженедельником ШПИГЕЛЬ. Их я хочу не предвосхитить, а по-особому осветить. Речь шла об угрозе правам человека, возникшей в стране, не до конца излечившейся от недугов, вызванных национал-социалистической диктатурой. Беглый обзор раннего периода жизни ФРГ, попытки оживить дух того времени имеют своей целью облегчить российскому читателю понимание того, что происходило тогда: наскок правящей верхушки на ШПИГЕЛЬ в контексте того времени и в парадигме собственных наблюдений, на фоне опыта постсоветских баталий за или против опеки прессы со стороны государства или олигархов.

Осенью 1962 года ШПИГЕЛЬ обвинили в измене родине. Выступая в бундестаге, Конрад Аденауэр на-звал это предательство глубоким как пропасть. То был серьезный упрек. Ведь такие подозрения тогда обрушивали только на коммунистов. И в этом была своя внутренняя логика. Кому же, как не восточному блоку, можно было предать половину родины? Кто же еще мог представлять угрозу государству? А на фоне ситуации в мировой политике это обвинение звучало еще истеричнее, поскольку только что американский само-лет-разведчик У-2 обнаружил на Кубе советские ракеты и президент Кеннеди приказал блокировать остров, к которому на всех парах несся как на свою последнюю битву сухогруз "Полтава".

По мнению генеральной прокуратуры, подкрепленному заключением министерства обороны, ШПИГЕЛЬ, пользуясь грязными приемами, стал обладателем государственных тайн и выболтал их в 500 тысячах своих экземпляров. Понятно, из жажды наживы, ради денег, которые приносят сенсационные публикации, как пояснил общественности Конрад Аденауэр. И это тогда, когда страна в любую секунду могла подвергнуться нападению с востока, быть погруженной в ад третьей мировой войны. Вот такая выстраивалась логическая цепочка.

10 октября журнал вышел с титульной страницей, изображавшей главного инспектора бундесвера и главного западногерманского солдата Фридриха Фертча. В материале, посвященном этой теме, армия ФРГ оценивалась крайне низко. Говорилось, что она не годится даже для защиты отечества. На 17 страницах журналисты излагали результаты своих расследований и анализировали только что закончившиеся осенние маневры НАТО ("Фаллекс 62"). На маневрах этих проигрывалось начало третьей мировой войны после нанесения Советами атомного удара по западной Европе. Специально на эти учения приезжал министр обороны США Роберт Макнамара. И вот ШПИГЕЛЬ, явно хорошо осведомленный о результатах учений, поведал своим читателям печальный баланс штабной игры: значительные части Англии и Федеративной Республики Германии разрушены за несколько дней, около 15 миллионов погибших, полностью развалившиеся службы здравоохранения, снабжения продуктами питания и сети телекоммуникаций. Дороги забиты беженцами. И бундесвер совершенно не готов к серьезным событиям, приходит в движение слишком поздно, укомплектован недостаточно, вооружен неудовлетворительно. Бумажный тигр – и не более того. Убийственное заключение журнала: "Сегодня, спустя семь лет после начала перевооружения и на седьмом году пребывания Штрауса в должности верховного главнокомандующего, бундесвер по-прежнему получает в НАТО самую низкую оценку: условно обороноспособен.

Главная вина в публикации возлагалась на, пожалуй, самого сильного из политиков боннской верхушки. В отношениях между редакцией ШПИГЕЛЯ и правителями западной Германии, которые Рудольф Аугштейн позднее назовет "с самого начала нервозными", баварский политик Франц-Йозеф Штраус давно пре-вратился в главного антигероя. Родившийся в 1915 году сын мюнхенского мясника, получивший классиче-ское гуманитарное образование, послуживший переводчиком американским оккупационным властям, один из основателей Христианского социального союза, с 1949 депутат бундестага, в 38 лет впервые вошедший в кабинет министров, а в 41 год ставший федеральным министром обороны, Штраус двигался, как казалось, все более неодолимо к верхушке пирамиды власти – должности канцлера -, и двигался тем энергичнее, чем отчетливее становились политические контуры послевоенной республики на западе Германии. Он умел быть и по-баварски грубым, и изощренным оратором. И в любом из случаев он оказывался выдающейся поляризующей фигурой в переплетении противоречий и антагонизмов, которые молодая федеративная рес-публика частично унаследовала от германского рейха, а частично получила в нагрузку от союзников-оккупантов и от мировой политической конъюнктуры: протестантский север против католического юга, антифашизм против реставрации, интеграция с западными странами против стремления к воссоединению, федерализм против централизма, частное предпринимательство против социального государства – и это только главные из них.

Германия была тогда "послекатастрофным обществом", как назвал ее 36 лет спустя историк Кристоф Клессманн. В конце 50-х годов клич тех, кто возвратился с войны: "Nie wieder Krieg!" – "Хватит с нас войны!" – стал постепенно умолкать. Во всяком случае, громче стали звучать резоны холодной войны, осознание кажущихся необходимостей. Стали говорить о том, что уж очень распространено безразличие к политике, особенно среди поколения гитлерюгенда. В этот момент Франц-Йозеф Штраус в глазах непарламентского публицистического меньшинства стал символом старой авторитарной Германии со слегка омоложенным демократическим лифтингом лицом. Он был за ремилитаризацию, за агрессивный антикоммунизм в одном ряду с союзниками по атлантическому блоку, он был за конфронтацию и за то, чтобы Германия требовала атомного оружия. Но самое главное было для него – гонимое тщеславием, использующее все имеющиеся средства стремление к власти, стремление, для которого однажды демократические барьеры переста-ли бы существовать. Рудольф Аугштейн сформулировал и обосновал цели длительной кампании ШПИГЕЛЯ против Штрауса так ясно и просто, что для власть предержащих того времени это должно было звучать почти наивно: "Убрать Франца-Йозефа Штрауса с дороги к канцлерству, потому что иначе он без войны и переворотов оттуда не уйдет".

Это было объявлением войны и полностью отвечало представлениям Аугштейна о свободе прессы: если демократические институты, если представители парламентской оппозиции оказывались слишком слабы или не заинтересованы в том, чтобы остановить прорыв нового Наполеона, то это должно было стать задачей средств массовой информации. Свое средство, свой ШПИГЕЛЬ, он называл "штурмовой гаубицей демократии". Уже за девять лет до этого, в 1953 году, издатель ШПИГЕЛЯ в беседе с западногерманскими промышленниками очертил свою позицию: "Современное государство" склонно к тому, чтобы "декларировать свободу прессы в общении с внешним миром и выхолащивать ее внутри своей страны". Требование конституции о свободной, всесторонней информации и беспрепятственном доступе к ней "из общедоступных источников" (статья 5 Основного закона Германии) превращается в фарс в тот момент, когда в "многопартийном государстве" во все возрастающей мере актуальные вопросы решают между собой профессиональные политики и когда складывается "олигархическая каста", оставляющая гражданам лишь "формальное право раз в четыре года давать правящим силам новый мандат на правление". Только свободная независимая пресса, наличие, по меньшей мере, "одного, двух или трех многотиражных печатных органов", притом органов "энергичных и настроенных на то, чтобы эффективно высказывать неудобные мнения", способна перед лицом всеобщей "летаргии и усталости в делах политики" предотвратить самое скверное развитие и сделать так, чтобы "многие гнилые замыслы остались невоплощенными".

Тот, кто внимательно следил за противостоянием государственных и полугосударственных институтов и средств массовой информации, происходившим в последние годы в России, читая это кредо Аугштейна, с удивлением заметит две вещи. Во-первых, сходство в контурах общественного фронта, сложившегося в нынешней России, и того фронта, который был в Федеративной Республике Германии полстолетия назад. И, во-вторых, насколько велико значение свободной независимой прессы в исторических ситуациях, когда процесс демократического обновления входит в фазу стагнации и грозит превратиться в одну из переменных величин реставрации. Еще раз Рудольф Аугштейн о ситуации в Германии 50 лет назад: "Только через такую среду как пресса общественное мнение еще может влиять на правящие элиты, только через прессу общественное мнение может действовать как совесть общества и только благодаря тому, что она в сложных ситуациях не теряет голоса, она способна действовать как орган предохраняющего контроля".

Еще до того, как скандал вокруг ШПИГЕЛЯ набрал силу, всем было известно, что ШПИГЕЛЬ и его издатель являются принципиальными оппонентами внешней политике Аденауэра. Фирменным знаком журнала стали поначалу критические материалы о поведении оккупационных властей, а позднее и острая кампания против нового вооружения бундесвера, против коррупции и ползучего клерикализма. А с 1961 года в фокус внимания попал Штраус с его кадровой политикой в министерстве обороны, его причастностью к разным странностям в финансовой сфере, его склонностью к кумовству. Но в правительственном лагере эти атаки воспринимались поначалу как обычная погоня за сенсациями, а не как особое понимание роли прессы в качестве квазиконституционального органа. Политолог Шварц, которого в особых симпатиях к гамбургскому информационному журналу заподозрить нельзя, метко заметил на эту тему: "Казалось более или менее естественным, что ШПИГЕЛЬ, а в его кильватере и другие газеты пользовались любой возможностью уколоть эту надежду нового поколения" (каковой слыл тогда Штраус).

Итак, номер с титульным листом "Условно обороноспособен" стал объявлением войны. Беспощадная критика в адрес самого сильного из министров аденауэровского правительства, который, говоря современным русским языком, располагал значительным "административным ресурсом", в том числе и для своей личной обороны, а также разоблачение безобразий в армии в момент растущего ужаса перед новой войной придали противостоянию принципиально новое качество. От имени всех средств массовой информации ФРГ ШПИГЕЛЬ потребовал права на участие в политике. Для немецких СМИ это стало вторым рождением, моментом осознания себя в качестве четвертой власти. И все это при том, что главная тема того номера журнала ШПИГЕЛЬ о Франце-Йозефе Штраусе и его бундесвере совершенно не была задумана как некая бомба, каковой впоследствии она оказалась. Когда три года спустя германская юстиция вынесла предварительное заключение по этому делу, в сухом остатке оказались три весомых вывода. В списке якобы разглашенных ШПИГЕЛЕМ государственных секретов (включавшего поначалу 41 пункт, сокращенного позднее до 15, потом до 10, а в конце концов и вовсе усохшего в экспертном заключении до расплывчатых "нескольких") не оказалось ни одного, который бы позволил Федеральному верховному суду, специально собравшемуся 15 мая 1965 года, открыть производство по уголовному делу против обвиняемых журналистов ШПИ-ГЕЛЯ. Вывод второй: намерения измены родине выявить не удалось ни у Аугштейна, ни у его журналистов. И, наконец, весомое порицание в адрес государственных преследователей: необходимо "обратить внимание на то, что в случаях так называемой публицистической измены родине к доказательной стороне дела, как правило, должны предъявляться более высокие требования, нежели в делах по шпионам и агентам".

Нет повода утверждать, что редакции немецких газет и журналов накопили исторический опыт в сопротивлении давлению государственной власти, что у них сложились твердые традиции политического просвещения. Конечно, были газеты партий, были центральные органы и идеологические листки самых разных политических окрасов, но их подача материала от комментариев до освещения скандалов всегда была привязана к тенденциозной линии их издателей. Во второй половине 19 века рядом с этими идеологическими изданиями появились издания нового типа, имитировавшие аполитичность и образовавшие нишу локальных вестников – Generalanzeiger, обращавшихся ко всем слоям читателей и достигших благодаря этой концепции больших тиражей. В имперской столице Берлине сложились издательские дома Ульштайн, Моссе и Шерль, быстро превратившиеся в концерны. Между собой они конкурировали за подписчиков и зоны распространения, но в совокупности они оставались верными общему курсу на развлечение своего буржуазного или мелкобуржуазного читателя. В социальных битвах того времени было много участников, для которых политическое безразличие прессы генеральанцайгеров стало больше, чем просто поводом к расстройству. Например, Фердинанд Лассаль, президент Общегерманского рабочего союза, в 1863 году негодовал по поводу того, что "газеты, сохраняя видимость борьбы за духовные интересы", давно превратились в "самодовольных прислужников зажиточной и потому подписывающейся на газеты буржуазии". Позднее буржуазия стала и сама давать рекламные объявления в газеты.

Выставляемая напоказ политическая безобидность и уважительное обращение с начальством вскоре убедили верхи в том, что особого присмотра за прессой не требуется. Первый "имперский закон о прессе", принятый в 1874 году, устанавливал, что содержание печатных изделий и их возможная подсудность определялись лишь "действующими общими законами об уголовном праве" и что государство не предусматривает института цензуры. Впрочем, рейхстаг смог простым большинством добиться другой линии поведения и отменить свободу прессы как раз там, где она превращалась в свободу инакомыслия – в нарождающемся социал-демократическом движении. Его прессе с 1878 по 1890 практически заткнули рот и загнали ее в под-полье с помощью чрезвычайного закона, базировавшегося на законе о социалистах.

Лишь конституция веймарской республики, принятая в 1919 году, возвела свободу слова и информации в Германии в ранг конституционных прав. Статья 118, пункт 1 предоставляла "каждому немцу право в пределах общих законов выражать свое мнение в устной, письменной, печатной или изобразительной, а также иной форме. В этом праве его не должны ограничивать никакие трудовые или служебные отношения и никому не позволено его ущемлять в пользовании этим правом. Цензура не осуществляется". Эта известная статья 118 веймарской конституции была 30 лет спустя в основных своих пунктах включена в Основной закон Федеративной Республики Германии, но еще до прихода к власти национал-социалистов политическая реальность низвела этот закон до полной неэффективности. Специальные постановления, принятые в 1931 году против врагов республики, сделали возможными конфискацию тиража, наказание и закрытие газет без решения суда, а также беззастенчивую предварительную цензуру со стороны административных органов. Таким образом, правовая безопасность журналистов и издателей была сокращена до минимума к тому моменту, когда национал-социалистическое государство 4 февраля 1933 года ликвидировало ее посредством новеллы о запрете периодических печатных изданий по мотивам "недостоверности сведений" сначала де-факто, а двумя неделями позже и де-юре. Специальное постановление "Об охране государства и народа" окончательно отменило параграф о свободе прессы, содержавшийся в веймарской конституции. И еще дву-мя неделями позже Йозеф Геббельс в своем качестве имперского министра народного просвещения и пропаганды взял на себя руководство и немецкими пишущими, и немецкими читающими гражданами. И руководил вплоть до печального конца. Апогеем жалкого представления нацистского агитпропа явилась берлинская газетенка "Panzerbaer" ("Бронемедведь") размером в школьную тетрадь, которую многие из советских солдат находили в руинах германской столицы.

В течение 12 лет немецкие журналисты получали предписание о том, как думать и как писать в форме "указаний" и "норм употребления" от коричневых чиновников из дворца принца Альберта на берлинской площади Вильгельма. С 1934 года доступ к профессии регулировал специальный "закон о редактуре" ("Schriftleitergesetz – образец национал-социалистического словотворчества: вместо чужестранного Redak-teur внедрялось расово чистое слово Schriftleiter, т.е. "письмовод" – прим. переводчика): коллеги еврейского происхождения теряли работу и возможность трудоустройства, издатели-евреи были обязаны свои предприятия продать и изгонялись из Германии, газетчикам была оставлена единственная функция – в качестве пропагандистов воли фюрера, как сказал Геббельс, восхвалять "тотальное государство" и способствовать тому, чтобы оно проникало во "все сферы общественной жизни". Эмигрировавший в Соединенные Штаты Америки политолог и социал-демократ Франц Нойманн назвал это соучастием в "наглом низведении культуры до ширпотреба". До самой глухой провинции доходили инструкции нацистов, когда нужно было рассыпать материал, "сочащийся самоубийственной объективностью и полный безответственности" (официальная инструкция для прессы, выпущенная в 1936 году), или вдолбить редакциям, что необходимо любое "сообщение, изначально не предоставляющее антисемитских возможностей, превращать в акцию антисемитской пропаганды" (инструкция для прессы 1933 года). И в сфере отношений собственности власть национал-социалистического государства над прессой была тотальной. Если в 1932 году в Германии было еще 4703 газеты, из которых нацистской партии принадлежали только 94, то в 1944 году осталось всего 977 изданий, из которых партии принадлежали 352 и тем самым 82,5 процента всех тиражей. И всюду, где только была возможность, внедряли цензуру, конфисковывали тиражи, искореняли свободу слова под предлогом того, что это необходимо для народа, величия и оздоровления Германии. Так например, в поздравительном послании рейхсляйтеру Максу Аманну, бывшему посыльному у торговца и фельдфебелю, в издательстве ко-торого под названием "Германское издательство" партия сконцентрировала свои средства массовой информации, в 1941 году говорилось: "Партийно-политические разногласия отравляли атмосферу. Все были во вражде со всеми, дисциплина отсутствовала. И в этой критической ситуации в роли спасителя выступил господин рейхсляйтер Аманн".

Таким был исторический фон, когда победители во второй мировой войне начали прописывать немцам новый порядок в прессе и делали это в основном по образцам, которые они знали и ценили у себя дома. В западных зонах оккупации с некоторой региональной дифференциацией должен был действовать принцип, который сформулировал американский военный губернатор Клей в 1947 году: "Контроль над средствами общественного мнения, такими как пресса и радио, должен быть распределен и оставаться свободным от управления соответствующими правительствами." Так, полтора года спустя после окончания войны и в Ганновере под надзором британских офицеров по прессе несколько молодых людей взялись за издание журнала военного правительства под названием "Эта неделя". Одним из них был бывший лейтенант артиллерии Рудольф Аугштейн. Их стартовый капитал составлял 70 тысяч рейхсмарок. Бумага выделялась еженедельно на 15 тысяч экземпляров. Скоро, однако, возникло множество проблем с надзирателями в униформах, поскольку критика в адрес оккупационных властей категорически была запрещена. После нескольких протестов против этого положения оккупационная власть перешла к предварительной цензуре. Но вскоре была предпринята попытка типично англосаксонским способом избавиться от этого "назойливого кукушонка". Аугштейн, лично не скомпроментированный нацистским прошлым, стал одним из трех обладателей лицензии на издание печатного органа, а его "британская газета" превратилась в немецкий еженедельник. Аугштейн спросил своего отца: "Что звучит лучше как название журнала – ЗЕРКАЛО или ЭХО?" Выбор пал на ЗЕРКАЛО-ШПИГЕЛЬ, о котором 40 лет спустя после его основания английский журналист и эксперт по Германии Нил Ашерсон все еще утверждал, что в нем есть нечто "исходно негерманское, нечто англосаксонское".

Получилось так, что принципиальное значение "дела ШПИГЕЛЯ" для реальности конституционной гарантии пятой статьи Основного закона распознали действительно прежде всего англо-американские коллеги и их средства массовой информации. Демонстрацией этого стало фронтальное столкновение журнала, которому к тому времени было уже 16 лет, с боннской властью в лице тогдашнего министра обороны Франца Йозефа Штрауса. Под предлогом защиты государства исполнительная власть тогда пыталась выставить заслон между прессой и гражданином, который должен был ограничить действие не какого-либо узко спе-циального права, как, например, права журналистов и издателей на свободу прессы, а должен был поставить под удар обязательство гораздо большего масштаба, которое государство в своей конституции возложило на средства массовой информации. Один из основателей и первый президент Федеративной республики Теодор Хойс позднее сформулировал это со всей ясностью: "У издателей и журналистов есть обязательство, состоящее в свободе информации и высказывания мнений, а у гражданина есть право претендовать на эту свободу, свободу быть информированным верно и полно и высказывать свое мнение устно или письменно. Именно это мы хотели отразить в статье 5".

Уже в 1958 году, то есть за четыре года до конфликта ШПИГЕЛЯ и Штрауса, Конституционный суд ФРГ однозначно подтвердил политическое значение свободы и многообразия мнений. Это основополагающее право является "самым непосредственным проявлением человеческой личности в обществе и в этом качестве одним из приоритетных прав человека вообще" и играет в "свободном демократическом государстве принципиально конституирующую роль, поскольку лишь оно обеспечивает возможность интеллектуальных дискуссий и борьбу мнений, жизненным элементом которого (общества) это право является". Это совершенно недвусмысленное положение казалось забытым в поздней фазе аденауэровского государства. Аналогичная ситуация в германской истории уже была и о "публицистической измене родине" уже говорилось в эпоху веймарской республики. Жертвой был тогда Карл фон Оссецки, издатель радикально пацифистского журнала "Вельтбюне". В 1929 году фон Оссецки представил документы, дотоле державшиеся в секрете, о незаконном вооружении германских военно-воздушных сил, а также об их тесном сотрудничестве с испанскими и советскими военными. Публициста признали виновным в создании угрозы для безопасности государства, поскольку суд не дал себе труда заняться проверкой положений о безопасности. Он с готовностью принял определение понятия государственной безопасности, сформулированное правительством, хотя разоблаченное журналом "Вельтбюне" сотрудничество в сфере вооружения нарушало договорные обязательства Берлина и, согласно веймарской конституции, такие международные соглашения являлись обязательной составной частью национального права.

Ужесточение статей об измене родине в уголовном праве в начале 50-х годов, на которое уже указыва-лось, по мнению ШПИГЕЛЯ, приобрело такое же угрожающее значение, как два расширительных толкования федерального понятия о государственной тайне в середине 50-х годов, которые были продуктом холодной войны секретных служб. Согласно им к ответственности могли привлекаться даже такие информанты потенциального противника, которые передавали им давно известные сведения, поскольку тем самым могли подтверждаться прежние данные ("теория подтверждения"). Таким образом, государственной тайной можно было объявить сами по себе открытые и уже где-то опубликованные сведения, поскольку систематизация могла предоставлять противнику возможность новых выводов ("теория мозаики"). Оба положения казались применимыми к публикации ШПИГЕЛЯ, оба упрека были выдвинуты в соответствующих экспертных заключениях, для которых охрана государства в любом случае имела приоритет перед правом на свободное высказывание мнений и свободное получение информации. И в первые дни полицейской акции против ШПИГЕЛЯ было совершенно не очевидно, не победят ли в конечном итоге эти несовместимые с открытым гражданским обществом толкования.

Судьба журнала в эти первые дни легко могла быть решена раз и навсегда. Нескольких недель простоя редакции вполне хватило бы для того, чтобы разорить ШПИГЕЛЬ. И в том случае, если бы общественность проявила безразличие и отсутствие интереса, гамбургский информационный журнал легко мог бы стать жертвой государства. Министр внутренних дел ФРГ комментировал арест одного из руководящих журналистов ШПИГЕЛЯ, находившегося в отпуске в Испании, с очевидным равнодушием: "Возможно, это несколько выходит за рамки законности". Позднее он оправдывал методы своих защитников конституции тем, что они, мол, не могут "постоянно носить конституцию подмышкой". От "дела ШПИГЕЛЯ" легко могло отвлечь и любое иное развитие на мировой политической арене. Оно даже могло чисто внешне оправдать атаку власть предержащих на журнал. Много позже Рудольф Аугштейн скажет, что он вообще не уверен, спасло ли мир от новой войны решение Никиты Хрущева, разрулившее кубинский кризис, но он точно уверен – ШПИГЕЛЬ это решение от гибели спасло. Нужно согласиться с ушедшим из жизни в конце прошлого года основателем и неизменным издателем журнала, что "многие до сих пор не осознают, с какой яростью наносился удар по ШПИГЕЛЮ", именно потому, что "как в сказке в итоге все кончилось хорошо".

Этот благополучный исход заключался не только в том, что следующие номера журнала осенью 1962 года без осложнений поступили в газетные киоски. И не в том, что сам Рудольф Аугштейн в феврале 1963 был последним из арестованных журналистов освобожден из тюрьмы. Даже и не в том, что Верховный суд ФРГ в 1965 году отказался дать зеленый свет для открытия уголовного дела против обвиняемых. Решающей победой для свободы прессы в Федеративной республике, явно самой значительной в ее истории, стало окончательное закрытие досье по "делу ШПИГЕЛЯ" Верховным судом ФРГ год спустя. В Верховный суд обратился ШПИГЕЛЬ, потребовавший, чтобы действия федерального правительства и федеральной прокуратуры получили правовую оценку как нарушение конституции. На это конституционные судьи, правда, не пошли. При равенстве голосов – четыре против четырех – ходатайство было отклонено. Действия исполнительной власти тем самым были оправданы и признаны конституционными. Впервые в правовой истории Германии суд, однако, опубликовал особое мнение меньшинства судей, которые сочли атаку на ШПИГЕЛЬ нарушением Основного закона. Важно, что в той части обоснования судебного решения, под которой подписались все судьи, содержится несколько призывов к государству заново обдумать и по-новому организовать свое отношение к свободе слова и свободе прессы.

Так, суд констатировал, что в понятие свободы прессы входит и "охрана доверительного отношения между прессой и частными информантами". Такие источники могут быть "полезными", только если "информант" в принципе может положиться на то, что 'редакционная тайна' останется сохраненной".

Одновременно была опровергнута и аргументация, по которой охрана государственной тайны "в интересах обороны страны" имеет решающий приоритет перед свободой прессы, ибо последняя имеет своей предпосылкой существование государства, а в случае его разрушения "разрушается и сама". Ценностью, достойной защиты, была признана не "организационная структура" страны, а, прежде всего, ее "свободный демократический строй". Его имманентным признаком является то, "что государственные дела, включая и военные, хотя и ведутся соответствующими государственными органами, но подлежат постоянной критике или одобрению со стороны народа". Обе фракции судей в однозначном призыве к парламенту констатировали, что в рамках действующего закона конфликты между следственными органами и средствами массовой информации практически неизбежны. Спустя два года бундестаг занялся этим вопросом и принял еще одно восьмое дополнение к уголовному праву, значительно осложнившее привлечение к суду журналистов по обвинению в измене родине или разглашении тайны: с тех пор следствие должно предоставить доказательства того, что публикация, являющаяся предметом расследования, "действительно влечет за собой опасность существенного ущерба для внешней безопасности Федеративной Республики Германии".

Пожалуй, самым главным следствием "дела ШПИГЕЛЯ" 40 лет назад стало то обстоятельство, что перед решающей развилкой путей – к реформе или к реставрации – был консолидирован и мобилизован дотоле не очень ощущавшийся потенциал готовности общества к изменениям. Эта готовность преодолевала даже водоразделы экономической конкуренции. "Все либеральные силы в Федеративной Республике Германии", резюмировал политолог Шварц, "единодушно оценили операцию против ШПИГЕЛЯ как наступление на свободы в стране". Журналу же, который являлся одновременно и предметом спора, и инициатором кампании сопротивления, все это пошло только на пользу. Выросли его реноме, тиражи, политическое влияние и число занятых журналистов. И может быть, было даже хорошо, что суд отклонил его ходатайство о возмещении убытков – убедительно обосновать оные ШПИГЕЛЮ вряд ли бы удалось...

Настойчивая и успешная защита ШПИГЕЛЕМ его права на критичное освещение была для свободы журналистики в Германии, конечно, прорывом. Но все-таки прорывом лишь на одном, центральном участке фронта – для пишущей, анализирующей и комментирующей части журналистского цеха. Но успех этот был достигнут там, где государственная власть попыталась реанимировать авторитарную манеру, превратить средства массовой информации в простенький громкоговоритель официальной политики и с помощью репрессивных мер исключить возражения. Немецкая бюрократия урок свой из скандала со ШПИГЕЛЕМ медленно и неохотно, но извлекла. Катерина Грехэм, издательница журнала "Ньюсвик" и газеты "Вашингтон пост", десять лет назад писала по этому поводу: "Рудольф Аугштейн и его журналисты продемонстрировали то, что является, пожалуй, стержнем журналистской профессии: демократия не подвергается опасности, а укрепляется в своих основах, когда государственным авторитетам задают неудобные вопросы, когда их критикуют и когда им противостоят, если это необходимо." Государство научилось сосуществовать с еженедельником, который его издатель сознательно выстроил как надежный орган контроля за верхами, занявшими кресла в аппарате государства, и который видел свою задачу в том, чтобы в лучшем случае на 49 процентов быть за правительство и минимум на 51 процент – против него.

Это ни в коем случае не следует понимать так, будто в современной Германии все грани свободы слова начищены до блеска и безупречны. "Дело ШПИГЕЛЯ" было не завершением, а лишь началом. И после этого государственная власть проводила обыски в редакциях, конфисковывала тиражи. И не было недостатка в попытках ограничить право на отказ от дачи свидетельских показаний, в попытках следить за журналистами, прослушивать их телефоны ради того, чтобы выйти на след нарушителей закона, как в нынешнее время – на след потенциальных террористов. Ничто не изменилось: внутренняя опасность для свободы прессы осталась постоянной. Мало что изменилось в том обстоятельстве, которое немецкий публицист послевоенного времени Пауль Зете свел к язвительной формуле, по которой свобода прессы – "это свобода 200 богатых людей распространять свое мнение", хотя интернет при всей своей необязательности именно этот категорический императив понемногу размывает. Но осталась одна непоколебимая ценность, заключающаяся в том, что в начале 60-х годов в общественном сознании было, наконец, разбужено понимание большой важности независимого освещения событий в прессе, а ведь это общественное сознание дремало долгое время и после краха тоталитарного государства. Без такого решительного выступления граждан ни завоевать, ни защитить свободу прессы было нельзя.

Рудольфа Аугштейна, которого всю его жизнь живо интересовали события в России, в последние годы удивляло очевидное противоречие: с одной стороны ШПИГЕЛЬ был и остается с большим отрывом наиболее цитируемым в России органом немецкой прессы и редко упоминание его обходится без таких хвалебных эпитетов, как "авторитетный", "хорошо информированный" или "независимый". Но с другой стороны, концепция ШПИГЕЛЯ, построенная на антиэтатизме, и ее значение для статуса средств массовой информации как четвертой власти и после ухода в небытие государства Советов не были осознаны, может быть, даже и просто поняты. Советские корреспонденты в своих отчетах, датированных 1962 годом, подчеркивали в основном, что "ШПИГЕЛЬ" выступил против политики власть предержащих и "длинной руки Штрауса" ("Известия"). Это можно понять, как и депешу тогдашнего советского посла в Бонне Андрея Смирнова, согласно которой "Аденауэр использовал Карибский кризис с целью отвлечь общественность и нанести удар по оппозиции, рупором которой, как известно, был журнал ШПИГЕЛЬ". Менее понятно то, что ни одно из известных мне научных исследований о средствах массовой информации новейшего времени не предприняло даже попытки обсудить тогдашнюю акцию государства против ШПИГЕЛЯ в контексте угроз собственной свободе слова, угроз, создаваемых внутри страны.

Конечно, это не спасло бы жизнь тем из коллег, кто честно делал свою работу и потому был убит наемными убийцами. Это не сократило бы срок пребывания в тюрьме Григория Пасько. Это не продлило бы жизнь уничтоженным газетам и журналам, включая и последний печальный случай с "Новыми известиями". Это не сделало бы возможным беспрепятственное и независимое освещение событий в Чечне. В этом прямом смысле история ничему не учит, тем более история чужая. В лучшем случае размышления на эту тему могли бы облегчить ответ на тот вопрос, который российские коллеги сотни раз в разных вариациях задавали мне: "Как это вам удалось добиться, чтобы государственный аппарат вас не стер в порошок, а принимает вас всерьез, иногда даже боится?"

В 1999 году Московский государственный институт международных отношений наградил Рудольфа Аугштейна титулом почетного доктора. Издатель ШПИГЕЛЯ в ответ финансировал организацию в институте библиотеки публицистики, которая с тех пор носит его имя. В своей речи тогда Рудольф Аугштейн сказал, что в той фазе, когда еще не до конца свершилось демократическое разделение властей, немцы должны помочь России выйти из "периода смуты". Его обещание отмечено привычным для Аугштейна лаконизмом: "Многого мы сделать не можем, но немногое будем делать с энергией и симпатией". 

 

"Державная неуклюжесть"

40 лет назад чиновники оккупировали редакцию "Шпигеля". Арестованы были Рудольф Аугштейн и другие якобы изменники родины. Скандал стоил должности тогдашнему министру обороны Штраусу и стал началом реальной демократии в стране.

Страна называлась Федеративной Республикой Германией, каждые четыре года ее граждане свободным и тайным голосованием избирали правительство, считали налоги слишком высокими, а зарплаты слишком низкими, и многие, если задумывались, боялись новой войны.

Страна была тогда, в году 1962, почти такой же, как Германия сегодня. Но то был другой мир.

На востоке был враг. С ним, правда, связывало близкое родство, но он стремился вместе с большим братом Советским Союзом установить господство коммунизма во всем мире. Тот враг назывался ГДР. За год до того ревнители безопасности берлинского режима соорудили стену, которой суждено было стать самым навязчивым символом холодной войны и принести страдания неисчислимому количеству семей.

Тот мир был тесен и полон опасностей. Западные немцы уже добились некоторого благосостояния, но в целом склонны были в политике не экспериментировать, а ответственность переложить на государство.

И тогда этому государству пришло в голову нечто, чего дотоле оно не делало. Нечто, бывшее тогда возможным, а сегодня кажущееся совершенно невероятным: власть объявила войну редакции одного журнала. Она решила не просто запугать неудобного критика или заткнуть ему на время рот. Замысел был - раз и навсегда ликвидировать и тему, и поднявшее ее издательство.

Полиция и юстиция перешли на боевой аллюр, начались непонятные аресты. А ведь немцам тогда казалось, что они избавились от подобных историй. И повторения прошлого никто из немцев не хотел. Журналист газеты "Франкфуртер Альгемайне" об атаке на гамбургских коллег писал: "Это впечатляет, когда в час ночи с пятницы на субботу тебе звонит незнакомый человек и в страшном волнении сбивчиво говорит о крупной полицейской операции против некоего информационного журнала, чтобы спросить у журналиста, не пришло ли время бежать из страны, как тогда в 1933".

Таким предстало государство власть предержащих во главе с престарелым канцлером Конрадом Аденауэром. Так оно напомнило о самых мрачных этапах немецкой истории. Что же удивляться: многие из организаторов и исполнителей того действа заучили параграфы и освоили командный тон, еще будучи бравы-ми сподвижниками Адольфа Гитлера.

Только людям, как читателям, так и наблюдателям, это не понравилось. Они стали задавать вопросы, протестовать, выходить на демонстрации. Зазвучали новые резкие ноты в дотоле вполне тихом послевоенном обществе, радовавшемся, что самое скверное позади. Так абсурдный наскок власти на свободу печати стал историческим рубежом. Авторитарное государство ушло в прошлое, республика, в которой тон задавали автократы, клир, объединения "изгнанных" и многочисленные ветераны нацизма, начала понемногу превращаться в живое демократическое образование, граждане которого осваивали науку пользоваться своими правами.

Спустя 17 лет по окончании войны было достаточно раскрепощенных молодых людей, для которых Третий рейх был одним из далеких воспоминаний детства, которые были в восторге от моложавого президента США Джона Ф. Кеннеди и предпочитали "Битлз" немецким звездам Герхарду Вендланду или Конни Фробес. Все большее их число с легкостью вставало в оппозицию к поколению отцов и запятнанных, хотя до момента окончательного расчета оставалось еще несколько лет.

Заскорузлое общество восстановления иногда отваживалось бросить критический взор на собственное прошлое и надеялось на более свободное будущее. "В кругах западногерманской общественности ширилась готовность к реформам", писал гамбургский специалист по современной истории Аксель Шильдт о начале 60-х годов.

Но не случись тогда тех интриг, которыми боннские политики решили приструнить народ, до крупного взрыва дело могло и не дойти. Началось с того, что свободные демократы отозвали из правительства Аденауэра пятерых своих министров, потому что один из них - тот, кто отвечал за юстицию - варварским наскоком на ШПИГЕЛЬ был втянут в нелепейшую историю.

В итоге все кончилось, как в доброй сказке, хорошо - и для страны, и для ее журналистов. Однако, пока сначала засекреченная, а потом со всем государственным размахом поставленная пьеса разыгрывалась на подмостках еще не очень окрепшей республики, исход этот вовсе не был таким уж ясным.

Оберкомиссар криминальной полиции Карл Шютц был в неброском плаще и крепких башмаках. За ним вышагивали "открытым клином" наподобие рыцарской свиньи семеро сотрудников, которым разрешено было в подплечных кобурах спрятать пистолеты. Замыкал молчаливое войско младший полицейский чин Герхард Бёден.

У портье гамбургского Дома прессы против коварной восьмерки шансов не было. "Вы, случаем, не из Санкт-Паули?" - пошутил он на ганзейский манер. Но ответа не последовало. Для группы захвата отряда портье был никто. - "Вы к кому?" Когда отряд утрамбовался в лифте, один из пришельцев медленно повернулся и лаконично сообщил: "Не Ваше дело".

Дело было 26 октября 1962 года в 21:00 - и ребята находились на службе. Они занимались тем, что было их профессией - охраняли немецкое государство.

В тот дождливый вечер сотрудникам "оперативной группы безопасности Бонн" пришлось отправиться в Гамбург, чтобы арестовать несколько изменников родины. Пользуясь случаем, они должны были нарыть доказательную базу: команда была обыскать кабинеты и квартиры, порыться в папках и детских кроватях, в карманах брюк и фотоальбомах. И не забыть конфисковать вещественные доказательства - пишущие машинки и подозрительные тексты. Было известно, что в главной статье номера под заголовком "Условно обороноспособен" журналисты выболтали кучу военных секретов, значит, могло найтись и еще что-то. И что-то поважней.

На шестом этаже Дома прессы перед дверью с надписью "Шпигель" атака поначалу захлебнулась. "Где Аугштейн?" - был задан вопрос. И последовал простой ответ: "Он уже ушел". Издатель журнала Рудольф Аугштейн покинул свое рабочее место раньше обычного.

Что делать? Шютц и его бойцы твердо знали, что, находясь на охране государства, при первом "активном действии" ни в коем случае нельзя терять темпа. И потому они вместо того, чтобы приказать секретарше доложить о себе, ринулись в кабинет главного редактора Клауса Якоби. Он тоже был у них на подозрении и вообще для него у них был сюрприз: все сотрудники ШПИГЕЛЯ, кто еще работал, должны были незамедлительно покинуть помещения. Яволь: немедленно, помещения будут опечатаны. Яволь: все.

Но напористые полицейские некоторых деталей не учли, а с некоторыми просчитались. ШПИГЕЛЮ принадлежали 117 кабинетов на семи этажах. В них еще работали две дюжины сотрудников, готовивших номер, который должен был попасть в набор той ночью. И они вовсе не желали, чтобы их выгнали на улицу какие-то восемь стражей государства. Тут они и начали бузить: пассивно сопротивляться, протестовать, се-ять смятение.

Ситуация грозила обостриться. Через пару минут оберкомиссар Шютц по рации запросил в поддержку три отряда оперативников из гамбургской полиции, обученных мощью и натиском сметать сопротивление преступников.

Но той ночью все не ладилось. Вызванные полицейские ни в какую не хотели штурмовать ШПИГЕЛЬ. Только после громких споров и "энергичных призывов" руководителю операции Шютцу удается настоять на своем. Операция набирает ход после прибытия еще 20 полицейских во главе с первым госпрокурором Зигфридом Бубаком из федеральной прокуратуры в Карлсруэ.

Это человек дела, он берет на себя командование. Охрана государства - дело его жизни. В Карлсруэ Бубак с самого начала работал в отделе измены родине. Служба гоняет его по всей республике. Ночной за-хват - и в этом с ним согласны помощники из боннской группы - в момент пресечет деятельность изменни-ков родины. За это им светит 15 лет тюрьмы. Правда, неплохо бы иметь и пару доказательств.

Но каких? Правительственных документов с грифом "секретно" или "совершенно секретно"? Картотеку с целями НАТО? Писем, написанных кириллицей? Квитанций за подкуп? Или достаточно старого немудреного правила охранников государства: "Преступники взяты, преступление найдется"?

Гамбургскую операцию рыцарей плаща и пистолета президент Штуттгартского высшего земельного суда Рихард Шмид позднее назовет опасным и нелепым фарсом, в котором помешанность на власти и наглость переплелись с "неуклюжестью, незрелостью и неотесанностью государства и юстиции".

Конечно, большинство юристов и полицейских, нанесших в Гамбурге удар по журналу Аугштейна, собирали свой профессиональный опыт, как и те, кто отдавал приказы, еще со времен нацизма. Молодая западногерманская республика с 1949 года во всех сферах опиралась на многочисленных пособников и некоторых функционеров прежнего режима - были они среди политиков, чиновников, деятелей церкви и разных обществ, во многих средствах массовой информации (в том числе и в ШПИГЕЛЕ).

В ночь операции на связи в Бонне сидел Тео Зевеке, бывший гауптштурмфюрер СС. Зевеке возглавлял мрачно прославившуюся службу безопасности в оккупированном Милане. Это он в августе 1944 года приказал ликвидировать прямо на улице 15 заложников. Это его военный суд Италии спустя 54 года после конца войны приговорил к пожизненному заключению. В отсутствие подсудимого.

Прокурор Бубак с 1938 года обучался юриспруденции в Лейпциге, там он и познал, что такое измена родине и что такое государственная измена. С 1940 года он был членом гитлеровской НСДАП. В этой опе-рации его поддерживали и даже подбадривали работавшие в Карлсруэ коллеги Альбин Кун, бывший во время войны прокурором в "специальном суде" в Вюрцбурге и Вальтер Вагнер, в прошлом верховный про-курор при "специальном суде" в оккупированной Познани. Гитлеровский наместник отмечал его целеустремленность, энергию и характеризовал как "убежденного национал-социалиста". Эти слуги закона с готовностью следовали указаниям, иногда и уводившим их с предписанных законом путей, еще одного ветерана национал-социализма, госсекретаря в министерстве обороны Фолькмара Хопфа. Этот юрист проявил себя как ретивый помощник своего хозяина - Франца-Йозефа Штрауса. Хопф в НСДАП вступил уже в 1933 году, в оккупированной Чехословакии он был уже в должности верховного советника юстиции. СС характеризовала его как работника "с твердой политической позицией".

В задачу Хопфа входило изолировать все инстанции, которые в последний момент могли сорвать операцию. Например, местной полиции следователи о предстоящей операции сообщать ничего не собирались и Федеральную службу информации (БНД), в этом контексте не вызывавшую доверия, тоже решили оставить в стороне. Когда работники прокуратуры заикнулись, что им бы нужно своего министра известить, Хопф сомнения отмел: все в порядке, это я сам.

К сожалению, это тоже оказалось неправдой, как и многое, что связано было с этой государственной акцией. Министром юстиции был тогда Вольфганг Штаммбергер от Свободной демократической партии. Насчет него не было полной ясности - не возникнет ли у него правовых и политических сомнений касатель-но гамбургской операции. Потому Хопф и Штраус устроили так, что министр, в епархии которого и плани-ровались события, извещен о них не был.

Штраус позднее ссылался на указание канцлера, якобы велевшего ему не информировать министра юстиции Штаммбергера об операции против ШПИГЕЛЯ.

Но тогда, в ноябре 1962, правительство уже разваливалось, а министр обороны должен был слететь с кресла со дня на день. Свободная демократическая партия требовала: "Долой Штрауса" - иначе мы отказываемся от участия в правительстве. Наскок на информационный журнал в самое короткое время превращается в "дело ШПИГЕЛЯ", а оно разрастается до беспримерного скандала. Никогда прежде не бывало, чтобы государство захватывало помещения и пыталось придушить аппарат целого журнала с его редакцией и издательством. Молодая республика встревожилась - впервые со времени ее основания.

Собственно, это должен был быть последний удар по ехидному и дерзкому журналу. И, по мнению господ в Бонне, - этого удара вполне заслуживавшему. И у федерального канцлера, и у министра обороны были со ШПИГЕЛЕМ свои счеты.

Престарелому, к тому времени уже 86-летнему Аденауэру уже с момента его вступления в должность в 1949 году еженедельно действовали на нервы тон и содержание тех описаний рейнского государства, кото-рые позволял себе ШПИГЕЛЬ. Дело доходило даже до критики устоев: Издатель Аугштейн утверждал, что Германия Аденауэра на самом деле лишь "католическая демократура канцлера", стремящаяся к воссоедине-нию Германии лишь на словах. Из-за этих нападок Аденауэр называл ШПИГЕЛЬ не иначе, как "грязной газетенкой".

Предприимчивый баварец Штраус, родившийся в 1915 году в семье мюнхенского мясника, вообще-то собирался стать офицером рейхсвера. Но потом предпочел изучать историю и древние языки, чтобы преподавать их когда-нибудь в университете. Во второй мировой войне он дослужился до чина старшего лейтенанта артиллерии, а уж потом - благо баварец, католик и не нацист - стал стремительно карабкаться по карьерной лестнице - сначала до поста генерального секретаря Христианского социального союза (1948), потом - до кресла депутата бундестага (1949), затем - до должностей министра по особым поручениям (1953), министра по атомным вопросам (1955) и министра обороны (1956). А целью его жизни было стать канцлером.

Позднее Аугштейн скажет о нем, что не было человека, "который бы так напролом лез к высшей власти, как он". И не было человека, "который бы, как он, сам себе восхождение усложнял".

Штраус был типичным мюнхенским мужиком - в личной жизни обаятельный, весьма не дурак выпить и закусить, дамский угодник и поклонник денежной наличности. Следовать демократическим правилам игры он не мог, а часто и не хотел. Скандалы окаймляли его путь, и чаще всего именно ШПИГЕЛЬ проливал на них свет. Там были и коррупция, и злоупотребление властью, и темные делишки, а иногда всего лишь склонность к халяве и фольклорным развлечениям.

Поединок ШПИГЕЛЯ против Штрауса, изрядно веселивший бюргеров, приобрел новое качество, когда боннский политик вознамерился оснастить бундесвер атомным оружием. Еще лютовала холодная война, вдоль "железного занавеса" через всю Европу друг против друга стояли вооруженные до зубов армии восточного блока и НАТО. Быть войне или миру решалось в ту пору скоростью оповещения, волею глупого случая или чьим-то нервным срывом. Но и правильной атомной стратегией.

Это жуткое оружие - а Штраус считал его верхом совершенства - обсуждалось в бесконечных дискуссиях. И на Востоке, и на Западе проводились учения с целью определить, когда какой ядерный калибр над-лежит применить - большую или маленькую бомбу, ракету, мину или артиллерийский снаряд.

Аденауэр был по природе человек гражданский. Рядом с атомным стратегом Штраусом ему было не по себе. Когда летом 1962 года Штраус поручил разработать план, включавший возможность превентивного атомного удара по восточному блоку, Аденауэр решил, что с него хватит. Он поехал к федеральному президенту Генриху Любке и сообщил, что увольняет министра обороны, потому что тот планирует наступательную ядерную войну.

Но до увольнения дело не дошло, Штраус и Аденауэр как-то договорились, христиане-партийцы по-шли на примирение. Но Штраус по-прежнему стремился стать преемником Аденауэра в кресле канцлера. Только в рядах Христианско-демократического союза у него было три конкурента: популярный министр экономики Людвиг Эрхард, успешный министр иностранных дел Герхард Шрёдер и президент бундестага Ойген Герстенмайер, протестантский теолог, любивший в отпуске поохотиться в Африке на слонов. Но 47-летний баварец всех их превосходил - энергией, умом и харизмой.

Друзья и враги сходились, однако, во мнении, что упрямый Штраус не всегда контролирует себя и свои эмоции. После одной из его импровизированных речей в бундестаге в духе агрессивного популизма старый швабский либерал Райнхольд Майер сфокусировал сомнения многих: "Кто так говорит, тот не постесняется и стрельнуть".

Редакция ШПИГЕЛЯ во главе с издателем Рудольфом Аугштейном (а он на войне был лейтенантом артиллерии, стал кавалером железного креста и серебряной медали за ранение) еще с 1957 года приняла твердое решение не пустить пробивного баварца на пост канцлера. В 1961 году, когда ШПИГЕЛЬ опубликовал третью титульную историю о Штраусе, Аугштейн писал: "Не так уж важно, кто выиграет следующие выборы - ХДС или СДПГ. Важным кажется только, сможет ли Франц-Йозеф Штраус сделать еще один шаг к высшему посту, потому что его он не покинет без войны или переворота".

Штраус отомстил. Он назвал журнал "разлагающим", "ориентирующимся на ничто", "движимым безрассудной страстью к уничтожению". При любой возможности он поливал грязью своих оппонентов. Но все это - мелочи по сравнению с шансом, который вдруг представился ему: обвинить в измене родине. Молот юстиции казался вполне подходящим для того, чтобы раз и навсегда разнести вдребезги гамбургский журнал.

ШПИГЕЛЬ к тому времени уже готовил крупный материал о состоянии бундесвера, находившегося под командой Штрауса. Брат издателя, ганноверский адвокат Йозеф Аугштейн весной 1962 года свел редакцию с интересным собеседником - полковником бундесвера Альфредом Мартином, 1915 года рождения, руководителем оперативного отдела штаба сухопутных войск. Ему в деталях были известны планирование обороны и развитие вооруженных сил НАТО.

Мартин был из тех офицеров в боннской казарме Ермекайль, которые очень критически относились к атомным фантазиям своего высшего начальника и жили потому "в остром конфликте со своей совестью" (Йозеф Аугштейн). Полковник неоднократно встречался с журналистами ШПИГЕЛЯ, работавшими, впрочем, и с другими экспертами. Одним из них был Гельмут Шмидт, тогда военный эксперт СДПГ и гамбургский сенатор по внутренним делам. Во второй мировой войне Шмидт дослужился до старшего лейтенанта.

Следователи позднее проштамповали и Шмидта как одного из изменников и привели весьма примечательные доказательства этого тезиса: один боннский журналист ШПИГЕЛЯ встречался со Шмидтом в январе 1956 года "с целью получения информации" и при этом произвел подотчетные затраты: один раз - 4,18 марки и другой раз - 6,60 марок. Кроме того, другой корреспондент в апреле 1958 года дважды вступал в телефонную связь со Шмидтом.

В конце марта 1962 года издатель Аугштейн написал письмо депутату бундестага от СДПГ Густаву Хайнеманну, резко отвергавшему перевооружение Германии, затеянное Аденауэром. Аугштейн "сугубо лично и доверительно" сообщал, что получил военно-политическую информацию, "которая подавляющему большинству членов парламента покажется совершенно невероятной и даже возмутительной". Издатель ШПИГЕЛЯ просил Хайнеманна "весьма серьезно и не только намеками затронуть этот вопрос".

Когда, наконец, были получены результаты осенних маневров НАТО "Фаллекс 62", заместитель главного редактора и военный эксперт ШПИГЕЛЯ Конрад Алерс принялся сводить результаты журналистского расследования воедино. По просьбе Алерса военный эксперт СДПГ Шмидт просмотрел манускрипт и сделал несколько замечаний. В некоторых местах он советовал проверить истинность утверждений, в других рекомендовал более мягкие формулировки. Он отмечал, что у него "возникли сомнения в отношении того, что некоторые из пунктов могут быть секретными". Сенатор рекомендовал поэтому проанализировать "весь материал под этим углом зрения".

Ну, это всегда не вредно. Для пущей надежности Алерс решает показать 13 пунктов запланированного титульного материала одной сомнительной, но вобщем-то компетентной службе с целью проверки нарушений секретности - Федеральной службе разведки (БНД).

Ее президентом был тогда Райнхард Гелен, руководивший во время войны по заданию фюрера Адольфа Гитлера разведотделом "Иностранные армии Восток". После войны он основал "Организацию Гелена", находившуюся на содержании Соединенных Штатов. И вот теперь он возглавлял Федеральную службу разведки, и его непосредственные начальники находились в администрации канцлера Аденауэра.

Министр обороны Штраус был горячим поклонником Гелена. Каждые пару недель он встречался с считавшимся экспертом по России Геленом, хотя тот не говорил по-русски ни слова. Его не удивляло и то, что политические прогнозы Гелена обычно не сбывались, а в своей стране тот все время обнаруживал врагов и изменников. Штраус и сам был сторонником теории заговоров.

Канцлер Аденауэр главного шпиона оценивал совершенно иначе: "Ох уж этот Гелен, ну прямо не знаю" говорил он с сожалением. И без пояснений ясно, как он относился к главе шпионского ведомства.

Наместником Гелена в Гамбурге был замаскированный под торговца полковник Адольф Вихт. Ему ШПИГЕЛЬ и передал свой список из 13 пунктов на профессиональную экспертизу. И поскольку тем, кто преследовал журнал, подозрительным казалось все, этот Вихт тоже попал в список предполагаемых изменников родины.

Во время расследования выяснилось, что Вихт отправил список, составленный журналистами, в центральный офис разведслужбы в Пуллах. Там военные эксперты БНД стали разбираться с 13 вопросами ШПИГЕЛЯ и два из них в аспекте секретности показались им на грани дозволенного. Редакция ШПИГЕЛЯ эти рекомендации приняла к сведению.

8 октября 1962 года выходит в свет номер ШПИГЕЛЯ с титульной историей "Условно обороноспособен". На 17 страницах полумиллионного тиража рассказывается о том, что бундесверу не хватает офицеров и унтер-офицеров, что нужно увеличивать личный состав армии, анализируются тактические и стратегические соображения на случай продвижения войск НАТО и бундесвера (в качестве "стального наконечника") к окруженному Западному Берлину. В центре анализа - результаты маневров "Фаллекс 62", в рамках которых проверялась готовность населения к введению чрезвычайного положения. Результаты этого анализа были ошеломляющими. Готовность на случай Х, сообщали ответственные круги НАТО в Париже, является "совершенно недостаточной". Авторы цитировали министра внутренних дел от партии ХСС Германна Хёхерля: "В нынешних обстоятельствах шансов нет почти никаких".

Реакции общественности не последовало. Ни опровержений, ни дебатов. Позднее "Нью-Йорк Таймс" нашла довольно странным, "что никто, ознакомившись с материалом ШПИГЕЛЯ, не встревожился, хотя в нем ясно говорилось, что бундесвер пребывает в плохом состоянии и в случае коммунистической атаки был бы быстро сломлен".

Пресс-секретарь министра обороны Штрауса полковник Герд Шмюкле материал ШПИГЕЛЯ счел "не слишком интересным", однако отправился в понедельник к своему шефу, отдыхавшему в своей вилле на Лазурном побережье. Шмюкле рекомендовал Штраусу почитать ШПИГЕЛЬ. Штраус возмутился: "Какого черта? У меня отпуск. Забирайте свой ШПИГЕЛЬ и отправляйтесь домой". И Шмюкле улетел. Начальник военной контрразведки МАД Герхард Вессель тоже не нашел в материале ничего возмутительного. Он решил: ничего не предпринимать, вообще ничего. Для ШПИГЕЛЯ резонанс вообще-то не очень приятный. Он любит, когда на него обращают внимание. Но одного из читателей материал все-таки привел в движение. То был Фридрих Аугуст фон дер Хайдте, полковник в отставке, член НСДАП с 1933 года, во второй мировой войне парашютист, кавалер рыцарского креста с дубовыми листьями и серебряной медали за участие в ближнем бою.

Фон дер Хайдте заведовал кафедрой международного и государственного права в университете Вюрцбурга, был предстоятелем рыцарского ордена Святого Гроба, одним из основателей реакционной организации "Спасайте свободу" и - что тоже немаловажно - связным между ХСС и объединением ветеранов войск СС. Свои мемуары он позже назовет "Умирать, так в бою".

Но прежде Хайдте хотел увидеть гибель ШПИГЕЛЯ. 1 октября он подал в федеральную прокуратуру ходатайство об открытии уголовного дела против Аугштейна и против "по имени мне неизвестного информанта этого журнала" по сумме опубликованных материалов. Юрист угрожал, что если делу этому не будет дан ход, то "в будущем каждый изменник родины сможет отвергать любое обвинение в нарушении консти-туции, ссылаясь на равенство прав по преценденту".

После выхода материала "Условно обороноспособен" 11 октября фон дер Хайдте посылает дополнение к своему запросу и объясняет главным прокурорам Германии, что ШПИГЕЛЬ сразу семь раз "выболтал государственные тайны и военные секреты". Но более всего ветерана возмутило замечание авторов, что в слу-чае войны Гамбург будет сдан без борьбы - для осведомленных вещь давно известная.

В Генеральной прокуратуре открывается досье и начинается следствие против ШПИГЕЛЯ по ходатайству фон дер Хайдте. То есть - на титульном листе досье была написана фамилия фон дер Хайдте. За нем идет еще тысяча страниц, на которых о гражданине фон дер Хайдте речи нет, потому что федеральная прокуратура сама открыла дело против ШПИГЕЛЯ.

А то, что исконный интерес и неторопливые размышления стратегов через несколько дней обратились в сущий ураган страстей защитников государства, так тому способствовали давление некоторых политиков и активность ревнителей идеологического преследования.

8 октября федеральный прокурор Кун в качестве представителя обвинения выступал на процессе по убийству. В перерыве заседания один из сотрудников сообщил ему, что вышел номер ШПИГЕЛЯ с "документально подтвержденной статьей на военную тему". Кун был в растерянности. Что теперь секретно, а что нет, он оценить не мог - не хватало знаний.

Один из коллег Куна прокурор Бубак позвонил в службу безопасности бундесвера и запросил экспертное заключение. Эта служба отфутболила прокурора в уголовно-правовой отдел министерства обороны. Там работал, правда, всего несколько месяцев, верховный советник юстиции Генрих Вундер. Его перевели из Карлсруэ из федеральной прокуратуры. В его задачу теперь входила "подготовка экспертных заключений".

Вундер был юристом и о секретах военного искусства понятия не имел. Заключений по военным вопросам составлять ему еще не приходилось. Так что пером его водил некий преданный министру Штраусу полковник.

Министерство обороны готовилось к наступлению. Насколько динамично все происходило, показывает одна сцена в день выхода ШПИГЕЛЯ с титульной историей "Условно обороноспособен". Издатель Аугштейн как бы случайно во время обеда встречается в гамбургской гостинице "Четыре времени года" с сенатором Шмидтом.

Шмидт говорит Аугштейну: В этой истории с "Фаллексом" ШПИГЕЛЬ "копнул глубоко". Начальство бундесвера считает, что материал рассекречивает "кучу гостайн". Это рассказал ему сегодня по телефону госсекретарь Хопф. Люди Штрауса, шутит Шмидт, "совершенно потеряли голову".

Итак, гамбургским журналистам в довольно ранней фазе становится известно, что против них что-то затевается. Удивительно часто стали прерываться телефонные разговоры и ни один техник не мог понять, в чем дело. Но никто из журналистов не был испуган, никому в голову не приходило, что государство может начать махать дубиной.

Но сам Аугштейн после беседы в "Четырех временах года" уже понял, что может быть инкриминиро-вано ему и его людям - измена родине.

Организовал охоту Штраус. Правда, он только что грубо выгнал своего пресс-секретаря из виллы на французском Лазурном побережье. Но, конечно, министр обороны знает, что ему думать о статье "Условно обороноспособен". В секретном письме канцлеру от 12 октября Штраус жалуется, что ШПИГЕЛЬ опубликовал "изощренную мешанину из верных подробностей и лживых утверждений". Этот "публицистический террор", бушует министр, такое же преступление, как и террор насильственный. Тут и не нужно никаких заключений, чтобы понять - речь идет о "чудовищном разглашении важных военных секретов".

С этого момента реально начало существовать дело ШПИГЕЛЯ - расследование не какого-то банального преступления типа преднамеренного или случайного убийства, а измены государству. А уж это серьезное обвинение. Соответствующий параграф уголовного кодекса в прошлом использовался целенаправленно и нередко для того, чтобы возложить вину на политических противников, заткнуть им рот или изъять их полностью из оборота.

Особенно неприятно для тех, кого это касалось, было то, что юстиция могла полностью по своему усмотрение определять, имеет ли место измена родине или нет. Соответствующие пассажи немецкого уголовного кодекса относились к числу предписаний, на которых испытывалось правовое государство. Ознакомившись с ними и с комментариями к ним, философ Карл Ясперс возмутился: "Использованные здесь понятия мне кажутся для юристов невероятно расплывчатыми. В комментарии только общие слова. У меня было ощущение, что я мешал мутную жидкость, от чего прозрачней она не становилась".

Согласно действовавшему тогда положению, измену родине "осуществляет тот, кто преднамеренно передает государственную тайну тому, кто не уполномочен ею обладать, или публикует ее и тем самым создает угрозу благополучию Федеративной Республики Германии или одной из ее земель". Государственной тайной может оказаться что угодно, в частности "факты, предметы или сведения, в особенности письменные документы, чертежи, модели, формулы или информации".

Стать изменником родины легко мог и тот, кто сводил несекретную информацию в единую картину или представлял ее в новом свете. Это называлось "теорией мозаики". За приличную мозаику можно было получить лет 15 тюрьмы.

Журналисты уже по долгу своей профессии иногда оказывались в серой зоне этого закона. Тот, кто всерьез принимает основы свободного демократического правопорядка может, конечно, и в мутной воде действительности без труда отличить шпиона, служащего иностранным властям, от журналиста, позволяющего себе критические замечания, например, по военной политике, и подтверждающего их фактами.

Бывший Генеральный прокурор ФРГ Макс Гюде признавал, что "журналист не представляется типом изменника родины". Для него не главное, выдает ли он действительно какие-либо секреты или являются ли сведения секретными на самом деле. "Кроме того, важно, с какой целью некто собирает информацию".

В 1962 году никому и в голову не приходило исследовать побуждающие причины руководства ШПИГЕЛЯ - ни полицейским, ни прокурорам, ни тем более оказывавшим давление политикам.

Министр же обороны учуял свой шанс. Наконец-то можно было направить полицию против врагов в Гамбурге, можно было конфисковывать, арестовывать, может быть, даже прикрыть издательство или до-биться судебного приговора.

И в течение нескольких дней Штраус выдвинулся на роль тайного руководителя всего процесса. В беседе с двумя знакомыми и в присутствии жены Марианны он не скрывал своей радости от происходящего даже в ресторане, где его вполне могли слышать другие посетители. Скоро он начал предсказывать, что у ШПИГЕЛЯ вот-вот "будут неприятности". И хотя это не входило в его полномочия, он принялся дергать за ниточки, на его шефском этаже в министерстве все пришло в движение. Всем было приказано оказывать помощь эксперту Вундеру, которому предстояло доказать факт измены родине.

И Вундер работал так шустро, как этого от него требовали. Документ был готов уже к 18 октября. В нем в едином списке оказался 41 государственный секрет. Среди них был и такой, как упоминание имен двух людей, которые во время учения "Фаллекс" использовались как статисты - изображали министра обороны и главнокомандующего бундесвера.

Вундер и его духовный наставник возвели в ранг секрета даже всем известную внутригерманскую ссо-ру между министерством иностранных дел и министерством обороны по военно-политическим вопросам. Когда позднее Аугштейну предъявили это обвинение, он просто не мог поверить. Если такими критериями пользоваться, опасался он, то "конец любой свободе прессы и демократии".

В тот же день Штраус получил аудиенцию у канцлера. Старик обещал полную поддержку. Аденауэр дает Штраусу полномочия действовать энергично, "невзирая на лица". Вероятно также, что Аденауэр тогда же согласился вывести за скобки дела ШПИГЕЛЯ своего министра юстиции Штаммбергера, политика Свободной демократической партии. Хотя по долгу службы последнему надлежало надзирать за деятельностью прокуратуры и быть постоянно в курсе особо важных дел.

Аденауэр заверяет Штрауса в том, что он "всем своим авторитетом" поддержит любые меры, "необходимые для уголовного преследования обвиняемых и для раскрытия дела". Поскольку Аугштейн, утверждал Аденауэр, действовал из гнусных побуждений издательской алчности. Он зарабатывает деньги, "изменяя родине, а это я нахожу просто подлым". С того момента Штраус постоянно информировал Аденауэра о ходе событий.

Почти одновременно с этим следователи из Карлсруэ подготовились к генеральному наступлению. Дело было в субботу 20 октября. Федеральный прокурор Вальтер Вагнер, отвечавший за все политические процессы, сидел в своем кабинете и предвкушал наступление уикэнда. Статьи "Условно обороноспособен", которой занимались его коллеги, он еще не читал.

И тут на пороге кабинета Вагнера появляются госсекретарь из министерства Штрауса Хопф, получивший от своего шефа все полномочия, эксперт Вундер и коллега Вагнера Кун, кабинет которого находился несколькими дверями дальше. Они кладут на стол материал ШПИГЕЛЯ и экспертизу. Хопф: "Господин федеральный канцлер чрезвычайно озабочен и высказался за решительное вмешательство". И это правда.

Хопф продолжает: Американцы "были крайне раздосадованы и возмущены и угрожали в будущем не посвящать бундесвер в секреты НАТО". А это уже неправда.

Мастер быстрого чтения Вагнер вскоре приходит к выводу, что в пользу обвинения в измене родине говорят "существенные документы". И потому он спрашивает Хопфа (который по служебной иерархии ничего ему объяснять был не должен), видит ли госсекретарь министерства обороны в уголовном преследовании силами прокуратуры единственный способ, "позволяющий бороться с разглашением государственных тайн прессой вообще и ШПИГЕЛЕМ в частности".

Вагнер вспоминает, что Хопф ответил "безусловным Да". Теперь Штраус и его люди достигли первой цели - Вагнер на их стороне.

Преследователи-заговорщики, желая избежать всякого риска, вводили в курс дела только людей "с твердой идеологической позицией". В числе непосвященных оказались не только министр юстиции и федеральная служба разведки (БНД), но и служба охраны конституции. Зато желанным партнером признана была контрразведка бундесвера (МАД). Возглавлявший ее генерал Йозеф Сельмайер обещал, что все три размещенных в Шлезвиг-Гольштейне отряда МАД будут предоставлены для операции.

Контрразведчики из бундесвера должны были организовать наблюдение за основными подозреваемыми Аугштейном и Алерсом. Велись переговоры и о технической помощи.

Какая техническая помощь? Может быть, противозаконное подслушивание телефонных разговоров? И поныне нет доказательств того, что шпионы Штрауса контролировали какие-то из телефонных линий.

Заявки на ордера на арест, а также на обыск по делу Аугштейна прокурор Бубак пишет сам на маленькой пишущей машинке 23 октября. Ни секретариат, ни канцелярия в курс дел введены не были. Все делалось секретно, строго секретно.

Еще в тот же день следователь Вольфганг Будденберг, член НСДАП с 1937 года, в соответствии с заявкой подписывает ордер на арест, поскольку якобы существует опасность бегства или осложнения расследования. В ордере на обыск содержится пометка, что "проведение его возможно и в ночное время" - Будденберг дает своим людям полную свободу. Обыскивать можно все, буквально - все. И конфисковывать можно безо всяких ограничений.

Военная контрразведка тем временем с полной серьезностью готовит план операции. Чтобы обеспе-чить ее секретность, контрразведчики называют операцию "боевым учением" и дают ей кодовое название "саботаж".

Назначены пять бригад наружного наблюдения. За Аугштейном должен присматривать "Эйнштейн", а по ведущим журналистам должны работать "Сомнение", "Тренога", "Четырехтактный" и "Пятиборье". Здание ШПИГЕЛЯ получило название "Ганс", а боннское бюро - "Гретель". Своим жертвам охотники дали клички из мира насекомых. Алерс оказался "Мухой", его соавтор Ханс Шмельц "Осой". А Аугштейна обоз-вали "Стрекозой".

Для сотрудников боннской оперативной группы безопасности федерального управления уголовных дел поездка в Гамбург выдалась веселой. Поскольку статьи, вокруг которой все и крутится, никто из них не читал, в дороге следователь Бёден зачитывает ее вслух - громко и отчетливо.

В Гамбурге приключается небольшая неловкость. Курьерский самолет, который должен был доставить ордера на арест и обыск, из-за погодных условий в гамбургском аэропорту приземлиться не может. Приходится использовать служебную машину. И наружному наблюдению приходится много бегать. Прокурор Вагнер ясно приказал брать Аугштейна и Алерса только в том случае, если будет обнаружено их "нахожде-ние по месту жительства". Коллега Бубак, к тому времени уже тоже в Гамбурге, начинает горячиться. "Все силы брошены на расследование", а Аугштейн и Алерс все еще не пойманы.

Ничего удивительного. Алерс с женой уехал в отпуск в Испанию. Аугштейн уже некоторое время жи-вет не в своей вилле, а во второй квартире.

Сама же операция даже лихому охраннику государства Бубаку оказывается не по плечу. Ведь нужно захватить действующий печатный орган, чувствующий себя дома в либеральном ганзейском Гамбурге. Журнал, в котором работают сотни людей, хранятся сотни тысяч архивных материалов, который читают миллионы читателей. И кроме того, нужно арестовать всем известного критика правительства Аугштейна и примерно полдюжины до сих пор ничем себя не запятнавших журналистов. И Бубак ломается. Уже намеченная незамедлительная зачистка помещения и остановка предприятия откладываются. Он дает разрешение на окончание работы над выходящим номером журнала под его собственным надзором.

Условие, которое Бубак выдвинул после консультации с боннским центром, руководившим операцией, было без сомнения антиконституционным. Он потребовал, чтобы ему "полностью предоставили" гранки и повез их к следователю Будденбергу, тоже прибывшему в Гамбург. Будденберг читает - строчку за строчкой - и дает разрешение на набор текста. Позднее правительство скажет, что оно хотело "уберечь журнал от но-вых уголовных деяний". Но называется это "предварительной цензурой" и запрещено конституцией.

Пока в гамбургском Доме прессы власть захватывает этаж за этажом, коммутатор телефонной связи блокируется, туалеты и помещения с хозинвентарем типа метла пломбируются, залы архива с удивлением осматриваются и позади каждого журналиста выставляется полицейский пост. Тем временем снаружи в дождливой ночи все пришло в движение.

На первом этапе проводилось четыре обыска. Полицейские ворвались в гараж главного редактора Клауса Якоби. А там споткнулись, потому что было темно. Тогда они подняли с кровати спавших детей и принялись перетрясать матрасы, поскольку никогда не знаешь, что может быть. У другого главного редактора Йоханнеса К. Энгеля непрошенные ночные гости конфисковали его личную переписку. В доме Конрада Алерса, автора статьи о "Фаллексе", пришлось нести в подвал некую гражданку с повреждениями ног - при обыске она должна была стать понятой.

В бюро издателя Аугштейна защитники государства поражаются изобилию книг и понапрасну разыскивают их читателя. Аугштейн тем временем спокойно ужинает дома. В 21:30 ему звонит его брат, адвокат Йозеф Аугштейн: "Это правда, что полиция в ШПИГЕЛЕ?"

Рудольф Аугштейн отвечает, что "такого быть не может". Он пытается дозвониться в редакцию, но у него ничего не получается. Коммутаторный узел захвачен.

Министр Штраус, за операцию против ШПИГЕЛЯ не отвечающий, проводит эту ночь в боннской казарме Ермекайль. Его постоянно информируют, в том числе и о неудачах. С наступлением полночи Штраус теряет самообладание. Он по телефону организовывает арест Алерса в Испании.

"Говорит федеральный министр обороны Штраус" - пугает он в 0:45 ночи дежурного в немецком по-сольстве в Мадриде. Далее следует "служебное распоряжение": срочно разыскать военного атташе полков-ника Ахима Остера, близкого друга Штрауса, и Алерса. Министр гавкает в трубку: "В настоящий момент я действую от имени господина федерального канцлера и господина министра иностранных дел. Вам все яс-но?" Собеседнику ясно все. И тут операция сворачивает на малый служебный путь, "несколько вне рамок законности", как назовет это событие позднее министр внутренних дел Германн Хёхерль, особый мастер лукавых формулировок.

Аденауэр был извещен о звонке в Мадрид, как он признал годы спустя. Штраус даже утверждал, что канцлер "от меня потребовал" проведения этой акции. Если бы эта информация стала достоянием общественности в 1962 году, Аденауэру пришлось бы, вероятно, незамедлительно уйти в отставку.

Когда Штраусу в 1:25 ночи, наконец, удается по телефону разыскать полковника Остера, министр с доверительного Ты переходит на официальное Вы: "Я только что от федерального канцлера... Служебное распоряжение... Алерса взять как можно быстрее... Аугштейн на Кубе..."

Немецкие дипломаты знают, какие у Франко полицейские. Начинается стремительное движение. Около 3 часов утра Алерса и его жену арестовывают в курортном местечке Торремолинос прямо в номере гостиницы и перевозят в камеру предварительного заключения в Малагу.

Около 5 утра - а Штраус все еще несет вахту на Рейне - Мадрид докладывает об исполнении. Наконец, министр может отправиться спать. Позднее он признается, что в ту ночь ему лучше было бы свою энергию поумерить. Потому что вся эта вспомогательная операция, незаконная, мотивированная полуправдами и в конечном итоге разоблаченная в парламенте, стала для него изломом всей карьеры: Франц-Йозеф Штраус, одаренный политик и мастер идти напролом, может в своей жизни стать еще кем угодно (и федеральным министром финансов 1966-1969, и премьер-министром земли Бавария 1978-1988), но канцлером Германии ему уже никогда не стать.

"Об истории со ШПИГЕЛЕМ", вспоминала последняя подруга вдовца Штрауса после его кончины в 1988 году, "он вообще не любил говорить". И описывать он ее не захотел - в его "Воспоминаниях" (575 страниц) Вы не найдете ни одного намека на причины его самого тяжелого поражения и на то, как к этому пришло.

То была политическая смерть в рассрочку. "Я к этому делу отношения не имею", утверждал Штраус в первые недели после захвата ШПИГЕЛЯ, "на самом деле - вообще не имею отношения!" Ну, может быть, все же чуть-чуть, признается он спустя неделю на заседании бундестага, посвященном делу ШПИГЕЛЯ. Ему, рассказывал он, "просто сообщили, что дело это раскручивается". Но в остальном: "больше ничего не знал". "Я не знал, к чему все идет. Я не знал, против кого все обернется".

Канцлер поначалу не сдавался. Операция против гамбургских писак вскрыла "пропасть измены родине", заявлял Аденауэр представителям народа. Кто это утверждает? - "Это я утверждаю."

Либеральный демократ из земли Северный Рейн-Вестфалия Вольфганг Дёринг принялся протестовать. 43-летний политик считался тогда надеждой свободных демократов. Он начинает фронтальную атаку на Аденауэра: я "не готов и это не вопрос коалиционной политики", говорит он, "без всяких возражений при-нимать ситуацию", когда "людям выносят приговор, прежде чем они вообще побывали в зале суда".

Потом, на третий день дебатов в боннском парламенте по делу ШПИГЕЛЯ, на седьмом часу заседания мастера задавать вопросы из Свободной демократической партии загнали в угол и Штрауса, который впервые признает: "да, в пятницу ночью я звонил военному атташе в Мадрид" и "я ему повторил, что у меня было".

Как ни крути: Алерса приказал арестовать Штраус. "Христианские демократы, услышав сие признание, вздрогнули, как будто над их головами звеня пронеслась коса", вспоминает эксспикер Шмюкле. Еще несколько недель назад правительственный корабль являл картину гордой уверенности в себе и в будущем. И вдруг такое "крушение". Свободные демократы, учуявшие возможность избавиться от Штрауса, покинули корабль.

Аденауэр первым начинает искать возможность зацепиться за то, что осталось на плаву: он готов со-брать новый кабинет - без баварца. Баварца это сильно удивляет. Может быть, хитрый старик всю историю так и организовал, чтобы в конце концов избавиться от стремящегося стать его преемником соперника? Аденауэр уверен, что его "пока еще министр" не выболтает всего, о чем договаривались. Даже если старцу и пришлось бы уйти в отставку, Штраус канцлером бы уже не стал. Баварцу нужно время, чтобы восстановить свое реноме.

"Горькие часы закаляют мужчину" - произносит старец на прощанье уходящему в отставку министру, даря ему антикварную шпагу. Шмюкле вспоминает, что в тусклом свете "гости выглядели, как сборище призраков". Звучал баварский военный марш, снят шлем перед молитвой, все кончено.

Чувство облегчения было всеобщим. Соседи Германии оставку шумного сторонника вооружения восприняли как победу цивилизованных немцев. Администрация Кеннеди в Америке радовалась, что удалось избавиться от баварского критикана. В Москве надеялись, что бундесвер возглавит более покладистый начальник.

И немцы почувствовали облегчение, хотя и были несколько удивлены. Впервые в истории Федеративной республики во время дела ШПИГЕЛЯ консолидировалась широкая, критически настроенная общественность, пестрый конгломерат профессоров, студентов, литераторов, деятелей профсоюзов, публицистов, представителей духовного сословия. По стране прошла волна демонстраций и дискуссий.

С заявлениями к общественности выступило более 600 ученых, сформировавших фронт против юстиции и правительства, и многие из них были представителями консервативных сил.

Никто не считал, сколько было митингов в поддержку ШПИГЕЛЯ, потому что многие не могли вписать в свои протесты и письма солидарности ни звонких имен, ни названий важных учреждений. Никто не считал, сколько людей посылали теплые носки в камеру Рудольфу Аугштейну и клеили обложки ШПИГЕЛЯ на задние стекла своих автомобилей. Когда в Дюссельдорфе пытались арестовать человека, несшего плакат с изображением Штрауса, в руках которого был нарисован топор мясника, прохожие не только обругивали полицейских, но и прокололи шины у их машины - что тогда было деянием совершенно необычайным.

Так оказывали сопротивление немецкой авторитарности, которая "дотоле скрывалась в подполье, но сохранила способность действовать, как будто бы и не было либеральной конституции", писал Себастьян Хаффнер. После дела ШПИГЕЛЯ граждане осмелели. Началось десятилетие 60-х, полное политических сюрпризов и взрывов, в конце которого федеральным канцлером впервые стал социал-демократ. В лозунге Вилли Брандта "Не бойтесь демократии!" слышались отзвуки кампании в защиту дерзкого журнала.

Штраус круто блефовал и крупно проиграл. Даже современники-консерваторы, как профессор политологии из Тюбингена Теодор Эшенбург, грозили пальцами: "Когда в управляемом парламентом государстве министр на вопросы парламента или не дает ответов, или дает, но лживые, в высшей мере неполные и до чрезвычайности запоздалые, потому что боится ответственности - это тяжкое преступление против парламентского правопорядка, преступление, за которым должно следовать назидательное для всех наказание".

Целый месяц с 26 ноября 1962 года защитники государства оккупировали редакцию ШПИГЕЛЯ, но потом и они сдались. Последним из арестованных 7 февраля 1963 года из тюрьмы был выпущен Рудольф Аугштейн, после 103 дней заключения.

Спустя два года Верховный суд ФРГ должен был принять решение по обвинению, составившему 73 страницы (и до последних дней носившему гриф "строго секретно"). В нем перечислялись 14 якобы разглашенных государственных секретов и утверждалось, что их публикация "подвергла серьезной опасности эффективность мер обороны", принимавшихся в Германии и Западной Европе. В нем утверждалось также, что все обвиняемые "поставили свою борьбу против личности и оборонительной политики тогдашнего министра Штрауса выше интересов благополучия Федеративной Республики Германии".

Третий сенат по уголовным делам, первая и последняя инстанция для изменников родины, принимает решение: "В открытии процесса против обвиняемых Алерса и Аугштейна отказать. Их преследование прекратить за отсутствием доказательств. Затраты на ведение процесса возложить на федеральные власти". 

"То был поединок"

Рудольф Аугштейн о "деле ШПИГЕЛЯ" и его последствиях


Шпигель: Господин Аугштейн, на пятый день Вашего заключения перед гамбургской тюрьмой собралось более 1000 демонстрантов, выкрикивавших лозунги "Аугштейна на волю, Штрауса в тюрьму" и "ШПИГЕЛЬ убит - убита свобода". Вы это слышали?

Аугштейн: Да, конечно. Когда подошли демонстранты, там уж позаботились, чтобы я все мог слышать. Некоторые из охранников были на моей стороне и очень хотели, чтобы у меня было все в порядке. Потому мою камеру они сразу побелили. Правда, в результате такой их заботы я не смог прочесть много интересного, что обычно написано на стенах тюремных камер.

Шпигель: А в Кобленц спустя месяц Вас перевели именно из-за того, что Вам симпатизировали в тюрьме?

Аугштейн: Может быть, это было одной из причин. Перевод в Кобленц был самым омерзительным моментом за все три месяца заключения. Привезли меня ночью в какую-то древнюю камеру без туалета, отняли у меня ремень и шнурки. Утром в 6 часов разбудили громким рыком "В сортир!" и сразу принялись на меня орать: "Заправить рубашку в брюки!". Тут я подумал: "Ну, намучаюсь я в этом Кобленце."

Шпигель: Это был самый тяжелый момент в Вашей жизни?

Аугштейн: Да нет. Я несколько лет воевал. Война много тяжелей. Камера-одиночка и прогулка по дво-ру в одиночестве - это, конечно, радость небольшая, но все же еще и не чистилище пред вратами ада.

Шпигель: А Вы не опасались, особенно в первые недели, что попытаются Вас лично уничтожить? Или что Вас засадят пожизненно?

Аугштейн: Нет. Я знал, что цель их - уничтожить ШПИГЕЛЬ, а не лично меня.

Шпигель: И как Вы оценивали шансы?

Аугштейн: Чем дольше я сидел, тем оптимистичнее. Мне-то ясно было, что измены родине мы не совершали и никого не подкупали. Мы на самом деле были безвинны, во всяком случае, по тем обвинениям, которые против нас выдвигались.

Шпигель: Но в первые дни "дела ШПИГЕЛЯ" Аденауэр и Штраус ни на миллиметр от своего не отсту-пили.

Аугштейн: Ну, это было и не в их стиле. При всей осторожности и хитрости, которые помогали старцу 14 лет оставаться в должности, Аденауэр был все-таки человеком очень негибким. Но ловко пользовался словом. Придумав лозунг: "Не надо экспериментов", он в 1957 году получил абсолютное большинство на выборах в бундестаг. А уж сколько раз он произносил: "Ситуация еще никогда не была столь серьезной" - просто не сосчитать. Понятно, что когда начались дебаты по "делу ШПИГЕЛЯ" в бундестаге, дела его были совсем плохи, кабинет был на грани развала. Но он и тут нашел пафосные слова: "Мы на краю пропасти государственной измены". А еще он говорил: "Аугштейн зарабатывает на измене родине, и это я нахожу просто подлым." А ведь тогда Аденауэру было уже 86, он был прадедом и вообще-то на свою голову особенно полагаться уже не мог.

Шпигель: А Штраус мог?

Аугштейн: Еще как! Смекалка и память у него были в полном порядке - ему было тогда 47 лет. Но не было, пожалуй, человека, который бы так напролом лез к высшей власти, как он. И не было человека, который бы, как он, сам себе восхождение усложнял. Во время "дела ШПИГЕЛЯ" проявились все его скверные качества: нахрапистость, помешанность на заговорах, преклонение перед секретными службами, презрение к закону, беззастенчивость, неспособность к самокритике и неограниченная готовность врать себе и другим.

Шпигель: Кстати, о вранье.

Аугштейн: Когда по приказу Штрауса в Испании арестовали Конрада Алерса, он лгал всему бундестагу об этом скандале. А спустя годы он утверждал, что во время "дела ШПИГЕЛЯ" он в сейфе Рудольфа Аугштейна нашел "картотеку целей" бундесвера для ядерного удара. В этом не было ни слова правды, даже приблизительно. Это утверждение его - чистая фантазия.

Шпигель: В "Воспоминаниях", опубликованных после его смерти, он пишет, что в 1962 году было "жуткое предательство самых важных военных секретов журналом Аугштейна".

Аугштейн: Правда в том, что Штраус был единственным из действовавших тогда политиков, кто знал, что в статье "Условно обороноспособен" ни о каких государственных секретах и речи не было.

Шпигель: В конце концов, это поняли и все остальные участники событий?

Аугштейн: В начале 1963 это поняли уже все. Штраус проиграл, мы выиграли. Осознать это было для него тяжким ударом, как и для Аденауэра, для его католической канцлер-демократуры и для всех их пособников и прихлебателей. "Дело ШПИГЕЛЯ" - строго говоря, крупнейший правовой скандал в юридической истории Германии - могло, однако, закончиться и совсем по-другому, если бы не совпало несколько обстоятельств: помощь других гамбургских издательств, причем даже Аксель Шпрингер не остался в стороне; возмущение в других странах и - главное - на нашей стороне оказалось так много немцев. ШПИГЕЛЬ не смог бы выдержать этого нанесенного с такой яростью удара, если бы общественность, включая социал-демократов и свободных демократов в бундестаге, не протестовала так энергично.

Шпигель: Протеста общественности такого масштаба до той поры не было?

Аугштейн: Нет. "Дело ШПИГЕЛЯ" стало концом послевоенной эпохи, концом патриархально-католического режима. Кончилась эра Аденауэра, потому что правительство Эрхарда было уже совсем другим.

Шпигель: Было бы преувеличением сказать, как говорят некоторые из современных историков, что с "дела ШПИГЕЛЯ" началась демократия в Германии?

Аугштейн: Ну, это пафосные слова. Может быть, можно сказать, что демократическая нормальность стала обыденной - несмотря на то, что были и нацисты, и авторитарно настроенные слуги государства, которые, конечно, за одну ночь исчезнуть не могли. Все это привело к изменению климата, который стал неблагоприятным для самодурствующих политиков.

Шпигель: Кто-нибудь из тех, кто тогда оккупировал ШПИГЕЛЬ, за последние десятилетия перед Вами извинился?

Аугштейн: Нет. Да этого и нельзя ожидать. Бубак, ставший позднее генеральным прокурором и убитый террористами из "Фракции красной армии", был на самом деле не джентльмен. Он устраивался в моем кресле, рылся в моих папках и на обеде в столовой Дома прессы выпивал по два бокала вина. Правда, за них он платил сам. Он не был ни оборотист, ни прилежен, о приличных манерах и понятия не имел. И каких-то слов сожаления я не слышал ни от него, ни от его начальства.

Шпигель: И от его бравого подчиненного Герхарда Бёдена? Ведь он позднее стал президентом федерального ведомства по охране конституции и слыл очаровательным человеком.

Аугштейн: Может быть. В 1962 году он был мелким сыскарем и сидел на нашем телефонном коммутаторе. И всякий раз, когда звонил кто-нибудь из протестующих и спрашивал, есть ли у него право парализовать телефонную связь ШПИГЕЛЯ, он отвечал: "А вот с этим органы безопасности разберутся сами." Так что очарование его было специфичным. Наверное, он просто расцвел от того, что смог потом дослужиться до высоких чинов.

Шпигель: После школы он учился на наборщика.

Аугштейн: Я ничего не имею против наборщиков. Людям этой почтенной профессии мы обязаны очень многим и лично я благодарен им за первые годы в ШПИГЕЛЕ. После захвата редакции ШПИГЕЛЯ наборщики типографии в Ауэрдруке, где тогда наш журнал набирали, проявили себя с лучшей стороны. Ко-гда наши редакторы с опозданием из-за предварительной цензуры привезли гранки номера в Ауэрдрук, их сопровождали служащие из боннской группы безопасности. Так наборщики стали на них так громко и так люто ругаться, что нашим журналистам пришлось их успокаивать.

Шпигель: Конрад Аденауэр умер в 1967 году, а Франц-Йозеф Штраус в 1988. Какие у Вас были отношения с ними в конце их жизни?

Аугштейн: Ненависти к ним у меня не было никогда. То был поединок, не больше и не меньше. Со Штраусом после всего я даже письменно договорился о вечере воспоминаний -- "друг, а помнишь...". А Аденауэра мне незадолго до его смерти разрешено было навестить. Он был самым ярким политиком из тех, с кем я встречался. Мы обнялись и помирились. Я был очень тронут, даже сентиментален в тот день. Но и он тоже.

Шпигель: Возможно ли повторение "дела ШПИГЕЛЯ"?

Аугштейн: Нет. Но нет и никакого повода сожалеть о событиях 1962 года или сочувствовать лично мне. Благодаря этому скандалу мы стали умнее, то есть, нам он пошел на пользу. Может быть, и другие люди благодаря ему стали умнее. И это пошло нам на пользу тоже. И вообще: ну, что такое 103 дня тюрьмы в долгой жизни, если благодаря им так многого удалось достичь? 

Ханс Хальтер. Когда граждане борются

Неча на зеркало пенять,
коли рожа крива.
Н.В. Гоголь, "Ревизор"


Штуттгарт, столица расположенной на юго-западе Германии земли Баден-Вюртемберг, местечко скорее тихое. Живут здесь швабы, почитатели порядка и чистоты. По ночам тишину в Штуттгарте охраняют ночные сторожа. А днем смысл жизни горожане находят в работе. В других местах Германии над швабами подтрунивают, якобы живут они по правилу: "трудись, трудись – домишко соорудишь". Но зато на юго-западе Германии права граждан неприкосновенны уже давно, в течение веков. Шваб всегда выскажет свое мнение, не откажет себе в удовольствии поспорить, ревностно отстаивает свое право на веру (часто сектантскую).

И получилось, как должно было получиться. Когда под покровом ночи и тумана случилась операция против ШПИГЕЛЯ, первыми отстаивать свободу вышли как раз жители Штуттгарта. Примерно 20 молодых людей воскресным днем фланировали по центральной улице Кенигштрассе с плакатами, заклеив себе рот крест-накрест пластырем. Это было в самый первый день, после того как известно стало о полицейской акции. Демонстрация получилась несанкционированная, но зрителям понравилась. На плакатах было написано: "Свободу печати!" и "Выше голову, господин Аугштейн – мы читаем Ваш ШПИГЕЛЬ". Кто-то из демонстрантов зачитал декларацию, в которой было три основных пункта, предвосхитивших общественные дебаты последовавших недель и месяцев: "Как нам – избирателям – решать свою судьбу без информации? Обвинения в измене родине – чистый абсурд! Кроме генерального прокурора никто в Германии не считает российских шпионов такими бездарными, чтобы они не могли обойтись без ШПИГЕЛЯ. А если под какими-то предлогами будет ограничена свобода прессы, наше фундаментальное право на получение информации, то мы готовы и на прямые, хотя и ненасильственные действия".

То была первая ласточка, событие из ряда вон выходящее. Потому что тогда, в 1962, никому в Федеративной Республике Германии не приходило в голову устраивать демонстрации, не подав заявки и не получив в полиции разрешения. Демонстрации и марши организовывали крупные союзы, стоявшие над партиями и знавшие, как это делать. Профсоюзы собирали своих людей на демонстрации к 1 мая. Католическая церковь ежегодно устраивала процессии в память всех святых. Ветераны войн собирались на кладбищах, чтобы почтить "память героев". Действия государства не были ни поводом, ни целью общественных манифестаций. И вот поздней осенью 1962 года все изменилось. Во всех частях Германии, и прежде всего в университетских городах, молодежь принялась упражняться в общественном неповиновении. Для большинства все это было в первый раз.

"Пресса свободна – журналисты арестованы" было написано на плакате, который несли по Брауншвей-гу. Интернационал противников войны выставил пикеты под лозунгом: "Ограничение свободы прессы – нарушение конституции". Спустя несколько дней после атаки государства на свободу прессы в Гамбурге все, кого это интересовало, знали, о чем речь – и официальную версию, и то, что было на самом деле. Между этими точками отсчета зияла пропасть. Для просвещения масс было нужно время. И тому было множество причин: 40 лет назад новости распространялись много медленнее, чем сегодня. В Федеративной республике было два общественно-правовых телеканала – АРД и только что созданный ЦДФ. Конкуренция со стороны частников, которых сегодня дюжины и из которых многие специализируются на новостях, соревнуясь часто за минуты, разрешена была лишь два десятилетия спустя.

Новости, в основном сводившиеся к зачитыванию заявлений государственных учреждений, АРД и ЦДФ передавали один раз в день, по вечерам. Журналистские расследования с нелицеприятным опросом действующих политиков в новостных передачах не практиковались.

Пресс-службы правительства вовсе не считали, что должны помогать журналистам или хотя бы быть нейтральными посредниками. Сокрытие новостей и манипуляции ими – наследие авторитарной истории Германии – считались вполне законными. Благополучие государственной власти, которое определяли на свой манер слуги этого государства, было основным курсом информационной политики. Потому новости о "деле ШПИГЕЛЯ" доходили до общественности мелкими дозами. Прошли недели, прежде чем в тумане секретничанья и дезинформации начали вырисовываться контуры конфликта. Боннские политики того времени во главе с тогдашним министром обороны Францем-Йозефом Штраусом изо всех сил пытались придерживать информацию. Целых три дня оппозиционная социал-демократическая фракция в бундестаге подавала запросы в адрес министров, прежде чем Штраус признал, что активно участвует в конфликте, и тем самым, что он до этого парламенту и общественности лгал. Это стоило ему поста и карьеры.

Для действовавших по указке Штрауса гамбургских мастеров "активного действия" ("действовать активно" было любимым оборотом тогдашнего генерального прокурора Вагнера) все обошлось гораздо лучше. Все они остались при государственных чинах. В их карьерах, начавшихся почти сплошь во времена нацизма и в гитлеровской партии, ничто не хрустнуло. Еще и потому, что были они актерами второго плана и всегда могли сослаться на "интересы государства", свои "обязательства о неразглашении" и на то, "что расследование еще не закончено". Потому и получилось так, что для многих "дело ШПИГЕЛЯ" стало поражением в профессиональном плане – и для политической полиции ("Группа безопасности Бонн"), и для прокуратуры ("Федеральная прокуратура Карлсруэ"), и для секретных служб ("Федеральная служба разведки", "Военная контрразведка", "Охрана конституции"), и для их пособников в министерствах обороны и юстиции, и даже для следственного судьи Верховного суда Карлсруэ. Однако многих деталей общественность так и не узна-ла: даже сейчас, 40 лет спустя после скандала, государственные инстанции все еще блокируют публикацию военных заключений, в которых якобы описывались подпадающие под статью об измене родине факты. Они остаются "секретными" или даже "совершенно секретными", во всяком случае – недоступными для общественности и интересующихся историков. И все это несмотря на то, что давно кончилась холодная война, оружие того времени давно сгнило, а действующие лица тех событий мирно скончались в своих постелях, Германия воссоединилась и во главе ее стоит тогдашняя оппозиция – социал-демократы...

Через пять дней после того, как полиция захватила редакцию ШПИГЕЛЯ, в среду 31 октября 1962 года протесты общественности против действий государства достигли своей высшей точки. Прежде всего, в Гамбурге, на месте событий. А получилось это так. Студенты имели обыкновение тогда обсуждать острые темы в самых больших аудиториях своих университетов. Дискуссии проходили в основном между сидевшими в президиуме докладчиками, которых могло быть пять, иногда семь или восемь, и которые могли представлять разные политические направления. А слушали их в аудитории студенты, которых было иногда по многу сотен, но слушали они молча. Докладчики из президиума были вооружены и знанием, и опытом. То были профессора или профессиональные политики. А у сидевших внизу был только интерес и больше ничего. Вопросов из зала задавать было не принято. Это считалось "не по-университетски".

Когда разразился скандал вокруг ШПИГЕЛЯ, все изменилось. Интерес людей был и слишком большим, и слишком живым, чтобы просто коллективно молчать. Они почувствовали угрозу свободе слова и мнений, ее логическому следствию – свободе прессы. Именно так гамбургские студенты поняли попытки исключить из общей дискуссии более половины ее участников. В гамбургском "аудиториум максимум" было 500 сидячих мест, а набилось более 1000 присутствующих. Перед дверьми толпилось еще около 1000 демонстрантов. Что было делать? Началась суматоха, блюстители порядка навести его не могли. Господа в президиуме, даже не начав дискуссии, поставили на ней крест и ретировались из зала через заднюю дверь.

В такой неразберихе как рыба в воде чувствовал себя тогдашний гамбургский сенатор по внутренним делам, социал-демократ Гельмут Шмидт, за свои риторические способности получивший кличку "горлопан". Бывший старший лейтенант вермахта (позднее ставший федеральным канцлером) прибыл в сопровождении наряда полиции и, прежде всего, погасил эмоции. От имени гамбургского сената он объявил, что в ганзейском городе свобода прессы будет сохранена. Но повторение беспорядков допущено не будет. Чтобы не подливать масла в огонь, политик умолчал о том, что и он сам тогда проходил по делу о соучастии в государственной измене.

Тем временем перед университетом собралось несколько сотен демонстрантов. Они твердо вознамерились не допустить, чтобы так весело начавшийся вечер угас тихо и без эмоций. У них не было ни лидера, ни программы. Не известно, кому пришла идея отправиться к тюрьме подбадривать заключенного там Рудольфа Аугштейна. Кто-то начал скандировать: "ШПИГЕЛЬ убит – демократия убита". Таким был коллективный диагноз. Охрана тюрьмы сделала так, чтобы заключенный шеф ШПИГЕЛЯ мог слышать, как демонстранты предлагают лечить болезнь: "Аугштейна – на свободу, Штрауса – в тюрьму!". Через полицейский громкоговоритель толпу снова урезонил Шмидт и она потихоньку рассосалась.

Но разошлись не все. Как при каждой спонтанной демонстрации, и в Гамбурге осталось некое радикальное ядро. Чем занялось оно, в следующем своем номере поведал читателям ШПИГЕЛЬ:

"Группа возбужденных студентов в конце концов отважилась подняться на тот этаж Дома прессы, ко-торый был захвачен боннской группой безопасности. За стеклянной дверью с надписью 'Редакция ШПИГЕ-ЛЯ' они увидели несколько утомленных блюстителей порядка, скучавших в разных позах. Несмотря на то, что время было за полночь, студенты принялись шуметь, развернули свои транспаранты и начали дискуссию. Наконец, дверь открылась и высунувшаяся голова в просительном тоне сказала: 'Уважаемые дамы и господа, нам до сих пор удавалось поладить со всеми. Но уж все-таки пора заканчивать'."

Государство заговорило непривычно тихим голосом. В Бонне и Карлсруэ никто не предполагал, что будут сколько-нибудь значительные протесты читателей и простых граждан. Но Гамбург был лишь нача-лом. В первый месяц после захвата редакции ШПИГЕЛЯ было зарегистрировано минимум 23 демонстрации в 17 городах ФРГ, в основном в университетах и высших учебных заведениях. В Гамбурге, Западном Берлине и Мюнхене на улицу вышли тысячи людей. В Дюссельдорфе вышло лишь около 100. Но это были студенты художественной академии и для всех них это была первая политическая акция. Публика встречала молодежь овациями, особенно за плакат "Урок гражданского самосознания для членов бундестага".

В моду вошли общественные дискуссии. До 1963 года тема обсуждалась во множестве городов, на несчетном количестве диалогов, конференций и собраний. Симпатии участников неизменно были на стороне ШПИГЕЛЯ. И когда много лет спустя социологи подвели итог, на сухом языке их науки было сказано: "Как правило, дискуссии сами принимали характер политических манифестаций." И еще: "естественно, общест-венные дискуссии в большей мере, чем демонстрации, позволяли в деталях рассмотреть вопросы, которые поставила проведенная против ШПИГЕЛЯ акция."

Таким образом, всего за несколько дней или недель возмущенный гражданин узнал, что его неудовольствие и его протест были вовсе не беспочвенны. Свобода прессы оказалась не делом вкуса, как пытались это представить преследователи ШПИГЕЛЯ. Свобода прессы оказалась и не темой, которую можно по желанию – например, из чувства оскорбленности, всезнайства или от какой-нибудь обиды – просто игнорировать.

В те бурные недели неожиданно часто в Германии стали цитировать Всеобщую декларацию прав человека, принятую Организацией объединенных наций 18 декабря 1948 года. А в ней без обиняков сказано: "Каждый человек имеет право на свободу слова и свободу высказывать свое мнение. Это право включает в себя свободу иметь мнение и свободу получать и сообщать сведения или идеи без вмешательства властей и без учета границ государств."

Да, но если так... Если так, то Конрад Аденауэр и его правительство в "деле ШПИГЕЛЯ" вышли за границы конституционных прав. Эта мысль распространилась в течение недель и охватила многих. Она взбудоражила студентов, рифмовавших лозунги в защиту ШПИГЕЛЯ, она дошла до профессоров, писателей, деятелей искусства, проникла в церкви и профсоюзы. Все рвались высказаться, никто не брал под защиту участников операции в ночном туманном Гамбурге. Даже консервативная пресса в Германии и вне ее нахо-дила, что "активные меры" и применение силы – не метод. Немецкое правительство не критиковал только ленивый. Все хвалили высокое сознание граждан, которые через 17 лет после того, как покончено было с гитлеровским режимом, впервые решительно выступили против авторитарности государства. В бундестаге все это аккуратно отслеживали, хотя многим представителям народа это не очень-то нравилось.

Находившаяся в оппозиции социал-демократическая партия Германии и Герберт Венер, любивший прежде всего власть, в течение нескольких дней пытались не допустить, чтобы "дело ШПИГЕЛЯ" и охватившие всю страну протесты приобрели большой политический вес. Им не нужно было, чтобы над страной пронесся мощный и неуправляемый ураган. На пленарных заседаниях бундестага СДПГ поначалу выступала за "обычный режим работы" – потому, что у Герберта Венера планы были другие: большие и стратегические. Он намеревался привести социал-демократов в большую коалицию с находившимися уже у власти христианскими демократами. И ему совершенно некстати были размышления о деятельности правительства и партий, дискуссии об авторитарных структурах в Федеративной Республике Германии и безудержная критика со стороны молодежи. Выяснению деталей "дела ШПИГЕЛЯ" способствовали не внутренние органы правительственной бюрократии и не влиятельные политики парламента.

Причина этого была, может быть, вполне банальной: власть предержащие и профессиональные политики вообще не любят газет. Они, правда, обычно информируют быстрее, надежней и детальней, чем секретные службы. Но они же и вечно критикуют власть, а это люди рулящие не желают ни читать, ни слышать, ни видеть. Политики любят, чтобы их любили и почитали. А в демократических странах – чтобы их еще и вновь избирали. Эти желания со свободой прессы уживаются плохо, поскольку всякая свободная пресса – по меньшей мере в тенденции – осложняет исполнение личных желаний политиков. Нельзя, может быть, сказать, что каждый стремящийся к власти политик является и прирожденным врагом свободы прессы, но кто может сказать, что именно свободу прессы кто-нибудь из правящих нами людей особенно любит?

Есть много способов влиять на средства массовой информации. Например – через кадровую политику в "общественно-правовых" телеканалах, в которых в конце концов все решают журналисты, имеющие в кармане удостоверение какой-либо партии. На газеты и журналы можно влиять через рекламные доходы, деньги. На радиостанции – через технические требования, через поддержку одних и удушение других. Если так смотреть на вещи, то любой орган массовой информации заинтересован в том, чтобы иметь на своей стороне как можно больше граждан. ШПИГЕЛЮ в 1962 году это спасло жизнь. Другим СМИ в последую-щие десятилетия это помогает выживать.

Шел январь 2001 года. Новому столетию еще не было и недели. На Вацлавской площади в Праге со-брались более 100 тысяч пражан, выступивших в защиту общественно-правового телевидения. Это была самая крупная демонстрация с начала "бархатной революции" 1989 года, когда в Чехословакии был похоронен реальный социализм. На сей раз речь шла о свободе СМИ. "Телевидение для людей, не для политиков" – кричали возбужденные пражане. Свежи еще были воспоминания о том времени, когда было как раз наоборот. Возвращаться в то время люди не хотели, даже если акценты на сей раз были расставлены государством иначе. Свобода слова и свобода прессы – на самом деле не свобода сотни влиятельных людей распространять свою точку зрения.

В том же 2001 году это пришлось узнать и российскому правительству. В конце марта в центре Москвы около десяти тысяч граждан собрались под лозунгом "Я люблю НТВ". Этот телеканал, как это бывает в жизни, и правительство критиковал, и долгов наделал, и был нелюбим президентом. В такой ситуации выжить нелегко. Но тем не менее, общественное признание свободы прессы и ее видимое выражение в форме протеста граждан, если таковой необходим, является основой этого конституционного права.

"Дело ШПИГЕЛЯ" стало для послевоенного поколения немцев первым испытанием на прочность. Никто их не организовывал, никто ими не руководил. Не было у них масштабного лидера. Решительный протест против "авторитарно-католической демократуры" (Рудольф Аугштейн) сформировался сам. И для большинства он стал осязаем лишь в связи с неприятием Штрауса и нападок на ШПИГЕЛЬ. Вдруг очевидно стало, какие пороки были заложены в структуре послевоенного германского государства. Протесты множе-ства отдельных граждан в 1962 году стали прологом к "студенческому бунту" 1968 года. Каждая культурная революция начинается с малого.

Основатель и издатель ШПИГЕЛЯ Рудольф Аугштейн в год своей кончины, спустя 40 лет после "дела ШПИГЕЛЯ" подытожил все еще раз. Попавшему в беду журналу на помощь пришли тогда многие: адвокаты, немецкие и иностранные комментаторы, оппозиционные политики. Через несколько недель стало ясно, что с атаки на ШПИГЕЛЬ и на свободу прессы начался "крупнейший юридический скандал в правовой ис-тории Германии". Тем, кто его начал, в первые дни их цели казались легко достижимыми: ведущие журналисты ШПИГЕЛЯ были арестованы, редакция была занята полицейскими. Тысячи документов (а с ними и пишущих машинок) были конфискованы. ШПИГЕЛЬ казался разоренным, поскольку "удар был нанесен с огромной яростью", как вспоминал Рудольф Аугштейн.

И тогда на сцену вышли граждане и читатели. Сначала всего 20 в Штуттгарте, через несколько дней – тысячи во многих городах страны. Демонстрации были импровизированными, лозунги остроумными, финансовой помощи не было никакой. Была только решимость не позволить государству так просто и без вся-кого сопротивления подавить свободу прессы. Именно это сопротивление заставило многие подразделения государственного аппарата стать уступчивее. А решило "дело ШПИГЕЛЯ", как вспоминал впоследствии Аугштейн, "то, что так много немцев оказалось на нашей стороне". Так победил ШПИГЕЛЬ, так победила свобода прессы.




Коментарі

 


RSS 2.0 contacts home