Вхід для користувачів
 




20 грудня 2016

Два рассказа И.-Л.Переца в переводе Владимира Вайсблата (1882-1944)

 

Артур Рудзицкий:  В.Н.Вайсблат - переводчик рассказов И.-Л.Переца

 

Автором переводов рассказов классика еврейской литературы И.-Л.Переца (1852-1915), которые мы теперь  публикуем, является Владимир Наумович Вайсблат (его псевдонимы - Александр Гер и В.Белолистов).

Владимир (Вольф) Вайсблат, сын известного религиозного деятеля, Главного раввина Киева Нохума Я.Вайсблата (1864-1925), родился в местечке Малин (тогда Киевской губ.) в 1882 году.

Живя с 1890 года в Киеве, Вайсблат экстерном заканчивает  8-ю киевскую гимназию и выезжает в Германию, где поступает в  Гейдельбергский университет.

После  возвращения в  Россию, Вайсблат  публикует  свои статьи по  искусству и литературе в петербургских журналах «Русский библиофил», «Апполон», в киевских журналах своего друга  Василия Кульженко – «Искусство и печатное дело» и др. 

В 1910-17 годах он был составителем (под пс. В.Белолистов) очень популярных в России сборников «Чтец-Декламатор»,  в  1913 году (под псевдонимом  Александр Гер) им  была составлена (вместе с актером и режиссером А.Адашевым ) «Театральная хрестоматия», предисловие к которой написал известный режиссер  и актер МХТ Н.Попов, а помощь в работе оказали К.Станиславский  и знаменитый русский актер В.Давыдов

Обращение Владимира Вайсблата к  театру не было случайным: он увлекся театром еще в студенческие годы в Германии, там же он познакомился с выдающимся немецким актером и режиссером  Максом Рейнхардтом, крупным художником и сценографом немецкого музыкального театра Эмилем Преториусом, о творчестве которого Вайсблат позже, в 1912 году, опубликовал статью  в журнале «Искусство в Южной России»...

Еще в 1906-1908 годах в своих статьях в петербургской еврейской газете «Дер Фрайнд» (которую редактировал  известный публицист Саул Гинзбург)  Вайсблат поддержал идею Шолом-Алейхема о создании «еврейского художественного театра», чем обратил на себя внимание писателя.

Шолом-Алейхем написал молодому литератору, так завязалась переписка, которая существовала до самой смерти  великого писателя.

Кроме этого, Шолом-Алейхем, когда бывал в Киеве, заходил в хлебосольный дом главного киевского раввина, отца В.Вайсблата, в котором часто собирались деятели культуры, врачи, адвокаты.

Именно на таких встречах пришла идея составить том произведений современных еврейских авторов, за что взялся В.Вайсблат.

В одном из писем Шолом-Алейхем пишет В.Вайсблату, что он, собирается в Одессу для встречи и совместных выступлений с крупнейшими еврейскими литераторами и зовет туда Вайсблата: «Белосток, 3.06.1908 г. Уважаемый и любезный Вайсблат!... Нам видеться необходимо, и для этого один лишь благоприятный момент. Это 8-го, воскресенье, в Одессе, на вечере, где соберутся Абрамович, Бялик, Фруг, Аш, и Ваш покорный слуга.  Меня прямо вырвали, заставили туда поехать – и я дал слово. Пропало. Тем более я должен с Вами видеться, п.ч. в Варшаве сделали предложение, которое должно и Вас заинтересовать, т.е. интересы перекрещиваются… Приезжайте в Одессу!  Ваш  Ш.-Алейхем».

На встрече в Одессе с живыми  классиками Вайсблат отобрал необходимые произведения, которые и были включены в вышедший в том же 1908 году в Киеве «Еврейский Альманах», в том числе, произведения И-Л.Переца, Шолом-Алейхема, М.Мойхер-Сфорима, Х.Н.Бялика, Ш.Аша, Д.Пинского, а также пьеса самого В.Вайсблата «К солнцу», которую вскоре  поставили  в киевском театре Соловцова

Немного позже, в начале 1910-х годов, В.Вайсблат, будучи признанным в России специалистом по немецкому языку, выпустивший немецко-русский и русско-немецкий словари, был в  1914 году былназначен в комиссариат  Русского отдела первой Международной выставки печатного дела и графики в Лейпциге (Bugra).

Сохранились интересная переписка В.Вайсблата с известнейшим российским коллекционером и историком искусства Павлом Эттингером, в котором он описывает все злоключения по организации русского павильона на этой выставке.  

Когда же началась Первая  мировая война, Вайсблат вместе с другими российскими подданными, находившимися  в Германии, был интернирован в Данию, где подружился  с датским писателем Мартином Андерсеном-Нексе.

После возвращения в Россию в 1917 году, В.Вайсблат становится активным участником культурной жизни Киева: одним из основателей Госиздата Украины, Украинского научного института книговедения, издателем многих украинских художественных и литературных журналов послереволюционного десятилетия.

О широте интересов В.Вайсблата свидетельствует круг его знакомых, среди которых деятели  еврейской, русской и украинской культуры – Шолом-Алейхем, Н.Бялик, А.Бенуа, С.Маковский, Г.Нейгауз, А.Экстер, В.Асмус, Г.Нарбут, М.Грушевский, П.Эттингер, С.Ефремов, М.Бажан, М.Рыльский и другие.  

В 1920 году Вайсблат,  вместе с выдающимся украинским поэтом и литературоведом Николаем Зеровым переводит на украинский язык и издает в 1920 году «Народные рассказы» И.-Л.Переца. Жена Н.Зерова - Софья Федоровна так вспоминала то время: «…Тогда частым гостем стал у нас Владимир Наумович Вайсблат (псевдоним его был Александр Гер). Простой в общении, милый человек, с которым интересно было поговорить. Вместе с Зеровым они переводили рассказы Переца. Николай Константинович еврейского языка не знал, и работали они так: Владимир Наумович переводил дословно с еврейского на русский, а Николай Константинович тут же с русского на украинский…».

Книга вышла тиражом 10 000 экземпляром, выдержала еще одно переиздание в 1921 году. Критика с восторгом приняла переводы рассказов И.-Л.Переца: «Семь народных рассказов-легенд. Каждый из них как диамант в ожерелье. При большой краткости –огромная содержательность, красота, художественность. Автор учит, что наивысшей мерой человека есть долг, забота о ближнем и не рабство, а вечное тяготение к свободе, к лучшему, новой жизни. Перевод в полном смысле великолепен» (Киев, «Красная Армия», № 267 от 30 декабря 1921 г.).

«Евреи составляют значительную часть населения Украины. Везде и всегда приходится нам иметь с ними отношения, однако мы как-то  не думали познакомиться с ними поближе. Народ, который одним из первых появился на фоне всемирной истории, имел богатую культуру,   пережил столько трагических моментов на протяжении тысячелетий своего существования, должен иметь много  в сокровищнице своего фольклора. Но как мало сделано, чтобы познакомиться с этой сокровищницей…

Поэтому нужно искренне поздравить работу переводчиков «Народных рассказов». В этой книжечке опубликовано несколько коротких рассказов. Они были взяты, в основном,  из сокровищницы еврейского фольклора. И на всех них лежит огромная грусть вечного странника-народа. Интересно и больно листать страницы его легенд, часто и очень часто писанных его кровью на скрижалях истории» (Полтава, «Голос Труда», № 208 от 10 декабря 1922 г.).

В дальнейшем В.Вайсблат работает художественным редактором в различных киевских издательствах, выпускает произведения украинских писателей и книги по искусству, становится профессором  Украинского института книговедения, преподает в Киевском художественном институте, возглавляет относящуюся к Академии Наук Лаврскую типографию.

В 1931 и 1933 годах становится фактическим редактором «Кобзаря» Т.Шевченко с иллюстрациями, расстрелянного в 1937 году, выдающегося украинского  графика Василя Седляра. После выхода этих томов, Вайсблат свыше полугода находится под прокурорским следствием, из Госиздата его увольняют. Опального редактора спас его друг - известный украинский литературовед профессор С.Маслов пригласил его на работу к себе, в отдел старопечатных книг Библиотеки при АН УССР.

Позже, перед войной, В. Вайсблат успел поработать руководителем (и научным сотрудником)  Медиздата УССР, успев выпустить многие научные труды отечественных ученых-медиков.

Потом эвакуация в Среднюю Азию, возвращение в освобожденный Киев, и смерть в декабре 1944 года…

 


 

Два рассказа  И.-Л.ПЕРЕЦА

 

 

А МОЖЕТ БЫТЬ ЕЩЕ ВЫШЕ

Хасидский рассказ

 

И немировский Рабби во время Слихос (От Пер. – В период, приблизительно между двадцатыми числами августа и первыми – сентября, евреи ходят ежедневно на рассвете в синагогу читать молитвы «Слихос» (Прощения) )  каждое  утро исчезал. Как только, бывало, свет забрезжит, его так и не станет!

И нигде его не видать было: ни в  большой синагоге, ни в обеих молельнях, ни в частных молитвенных домах, - а дома и подавно. Дом же Рабби стоял открытым, и каждый, кто только хотел, мог свободно входить и выходить. И никогда никакой кражи не было у Рабби, хотя в его доме не оставалось ни живой души.

- Где же мог быть Рабби?

А где же ему быть, если не на небе? – Мало ли о чем Рабби должен позаботиться перед Судным днем?

Евреям, помоги им, Боже, нужно и здоровье, и пропитание,  и удачно сосватать своих детей; евреи хотят быть добрыми, честными и богобоязненными.    А грехи ведь велики, и тысячеглазый Дьявол обозревает весь мир, с одного конца и до другого, - все видит, доносит, обвиняет…

И кому, если не Рабби, помогать и защищать?

Так думают все.

Но однажды появился в Немирове литвак. И стал он смеяться!

Ведь вы  литваков  знаете: нравоучительных книг они мало уважают, только талмудом набивают свои головы.

Так литвак вам ясно доказывает из талмуда,  - прямо в глаза вам тычет! – он вам доказывет, что даже Моисей Законодатель и тот при жизнине в состоянии был взойти на небо, а держался на расстоянии пяти пядей под ним!

Ну, поди спорь с литваком….

- А где все-таки пропадал Рабби? –

-  Не мне об этом заботиться! – Отвечает он, пожимая плечами. И тут же (на что литвак спообен!) решает во что-бы то ни стало узнать в чем дело.

+++

 И в тот же вечер, сейчас же после вечерней молитвы, прокрался литвак в комнату Рабби, забрался под кровать и лежит.

Всю ночь он должен здесь пролежать, чтобы узнать, куда Рабби исчезает и что он делает во время Слихос.

Другой, быть может, задремал и проспал бы, но литвак был находчив: лежал и повторял наизусть целый трактат из талмуда. Не помню уж какой именно.

И вот он слышит – стучат в окна: будят к Слихос.

Рабби давно не спит.

Уж с час литовец слышит как он вздыхает.

Кто слыхал вздохи немировского Рабби, знает, сколько в них скорбе о народе Израильском, сколько горя и страдания….

Душа изнывала, внимая им! Но у литвакаведь сердце железное: прислушивается он и продолжает спокойно лежать. Рабби также лежит. Рабби, да продлит Б-г его годы, на кровати,литвак под кроватью. 

+++

И слышит литвак, как в доме заскрипели кровати: домашние поднимаются. Он слышит, как шепчут молитвы, совершают омовение рук… Стучат, открываясь и закрываясь, двери…

Все домашние уходят… Опять тихо и темно. Лишь сквозь щели ставней проникает в комнату слабый лунный свет…

Впоследствии сознался он, литвак, что, когда остался наедине с Рабби, страх обуял его. Холодный пот выступил у него. Корни пейсов кололи его в висках, точно иголки.

Шутка ли! На рассвете во время Слихос оставаться в одной комнате наедине с Рабби!..

Но литвак ведь упрям… Дрожит, как рыба в воде, а с места не трогается!

+++

 Наконец, Рабби, - да продлятся его годы, - поднимается… Умывает руки, тихо читает молитву, все, как надлежит всякому еврею… Затем он подходит к шкафу и вытаскивает оттуда узелок… В нем мужицкое платье: полотняные штаны, огромные сапожища, поддевка, большая меховая шапка и широкий кожаный пояс, украшенный медными штифтиками и пуговицами.

Рабби все это надевает. Из кармана поддевки высовывается кончик кончик толстой веревки. 

И Рабби выходит… Литвак за ним!

Мимоходом Рабби заходит на кухню, нагибается и вытаскивает из-под кровати топор, засовывает его за пояс и выходит из дому.

Литвак весь дрожит, но от Рабби не отстает.

+++

Тихий, божественный страх витает над улицами.

Порой то заунывный напев Слихос из молитвенного дома вырвется, то стон больного из окна откуда-то раздастся…

Рабби держится одной стороны улицы, в тени домов. Между домами крыдучись, выплывает его тень и сейчас же исчезает.

А литвак неотступно следует за ним…

И слышит литвак, как биение его собственного сердца сливается со стуком тяжелых шагов Рабби, но он идет дальше, и вместе с Рабби выходит за город.

 

+++

За городом был лесок.

Рабби, да продлятся его годы, туда и направляется. Он проходит шагов тридцать-сорок и останавливается у деревца. Литвак дрожит.

Он видит – Рабби вынимает из-под пояса топор и ударяет им по дереву. Рабби рубит; деревцо стонет и трещит; деревцо падает. И Рабби разрубает его на поленья и  складывает их в кучу, обвязывает веревкой и закидывает на плечо. Затем засовывает топор опять за пояс, выходит из лесу и направляется обратно в город.

В одном закоулке он останавливается у бедной, наклонившейся на бок, лачужки и   стучится в окно.

- Кто там? – раздается испуганный голос изнутри.

Литвак слышит голос больной женщины…

- Я – отвечает Рабби по-мужицки.

- Кто я? – опять спрашивают из окна.

И Рабби отвечает по-мужицки.

- Василь!

- Что за Василь? И чего тебе надо?

- Дрова – говорит мнимый Василь по-украински, - маю продаваты! Очень дешево… задаром…

И, не дожидаясь ответа, он забирается в лачужку.

 

+++

Литвак тоже прокрадывается туда же, и при тусклом свете наступающего утра, он видит всю нищету комнаты и обстановки. На кровати лежит больная женщина, окутанная тряпьем.

И говорит она тоскливо, надорванным голосом:

- Купить? – На что купить? – Где мне, бедной вдове, взять денег?

- Я дам тебе в долг – отвечает мнимый Василь, - всего шесть грошей!

- А где я возьму, чтобы отдать? – стонет несчастная.

- Глупая ты женщина! – бранит ее Рабби. – Смотри, ты – бедная, больная, и я тебе доверяю; я уверен, что ты заплатишь. А ты, - ты имеешь такого Могучего, Всесильного Б-га, - и не доверишься ему … в шести грошах не полагаешься на него!..

- Но кто затопит мою печь?  -кряхтит вдова.  – Ведь я и подняться не могу, а сын на работе остался.

- Я затоплю, - говорит Рабби.

+++

 

И, вклядывая дрова в печь, Рабби, стеная и вздыхая, читал первую главу молитвы Слихос… Когда же он разложил огонь и дрова весело запылали, он, немного развеселившись, вторую главу читал…

Третью  – закончил Рабби, когда дрова совсем выгорели и он закрыл печь.

+++

Литвак, все это видевший, с тех пор остался уже навсегда  немировским хасидом.

И позже, когда кто-либо из хасидов рассказывал, что во время Слихос Рабби возносится каждое утро на небо, - литвак уже больше не смеялся, а только тихо прибавлял:

- А может быть еще выше!...

 

 

МАТЬ

 

Они уже были на окраине городка. Одна  -высокая, грузная, с суровым взглядом и  тяжелыми, гулко раздававшимися шагами, другая – маленькая, худая и бледная, с опущенной головой.

- Куда же ты меня ведешь? – спросила последняя у Ханы.

- Потерпи, - вот еще несколько шагов, и мы будем у того пригорка.

- Зачем? – снова спросила вторая, и ее голос звучал глухо и прерывисто, словно она чего-то боялась.

- Сейчас узнаешь… Идем!

Взошли на пригорок.

- Садись, - сказала Хана своей спутнице, и та покорно опустилась на землю; рядом с ней присела и Хана.

И тут, вдали от городского шума, среди тишины теплого летнего дня, начался разговор.

- Грюна, знаешь ли ты, кем был твой покойный муж, да будет светлый ему рай?

По бледному лицу Грюны пробегает тень.

- Знаю, -отвечает она, кусая губы.

- Сойфером, переписчиком Святой Торы был он, Грюна! Благочестивым сойфером…

- Знаю я! – нетерпеливо обрывает ее Грюна.

- Перед каждой отдельной  буквой он омывал и освящал свое тело.

- Враки… Раза два в неделю он это, правда, делал…

- Набожный он был еврей…

- Это так…

- За его благочестивые деяния да не оставит  Б-г и нас своими милостями!

Грюна молчит.

- Ты молчишь? – удивляется Хана.

- Все равно!..

- Нет, не все равно! Не оставит таки нас Б-г своими милостями за великие заслуги твоего мужа. Слышишь?

- Слышу.

- Что же ты на это скажешь?

- Что мне сказать? Я знаю только, что нам его заслуги до сих пор не  засчитались…

Пауза. Они понимают друг друга. Благочестивый сойфер умер, оставив вдову с тремя сиротами-девочками.

Грюна вторично замуж  уже не выходила, чтобы не навязать детям отчима, и  сама работала, чтобы содержать себя и детей, но удачи и достатка она никогда не имела… Его заслуги им небом не засчитывались.

- А знаешь ли, почему? – прерывает Хана наступившее молчание.

- Нет..

- Потому, что ты  - грешница …

- Я? – Бледная Грюна подскочила, как ужаленная. – Я – грешница?

- Послушай, Грюна, - грешны-то все люди, а ты в особенности..

- В особенности?

- Грюна! Недаром же я вывела  тебя за город, в поле, к реке… Свежего воздуха нам, Слава Б-гу, не надо…

Видишь ли, Грюна,.. мать, в особенности вдова благочестивого сойфера, должна  строже смотреть за своими дочерьми.

Бледное лицо Грюны стало еще бледнее, глаза ее запылали, ноздри расширились, а с помертвевших, синеватых, дрожащих губ сорвался угрожающий крик:

- Ха-а-на!

- Ты ведь и сама знаешь, Грюна, что   я тебе  друг, но я должна – чтобы не прогневить Б-га – сказать тебе правду. Я сор из избы выносить  не собираюсь, и по моей вине ты никогда не попадешь на чужие языки; все останется между нами. Нас услышат один лишь Б-г.

- Говори, наконец! Не тяни ты из меня душу!..

- Так слушай же. Вот тебе коротко и ясно. Вчера вечером, когда уже стемнело, я возвращалась со станции… Здесь, на этом холме, сидела твоя Мирль..

- Одна?

- Нет…

- С кем же?

- Разве я знаю? В шляпе… может быть, в цилиндре.. Он целовал ее в шею… а она смеялась и ела конфеты…

- Знаю! – раздался    глухой, словно замогильный голос Грюны.- Это уже не первый раз.

- Так ты знала?! Как? Это ее жених?

- Нет…

- Нет?.. А ты… ты молчала?

- Да!

- Грюна!

Но Грюна уже была спокойна.

- А теперь помолчи-ка уж ты и послушай, что я тебе расскажу, - резко заговорила она и, схватив Хану за рукав, заставила ее вновь присесть.

- Слушай же, я тебе все расскажу, и пусть меня Б-г судит…. Когда мой муж умер…

- Как ты это говоришь, Грюна?

- А как же мне говорить?

- Не сказала «блаженной памяти». Надо также сказать: «почил»…

- Все равно: почил или умер, - похоронили его, в землю закопали…

- Отправился на лоно предков…

- Пусть будет – на лоно предков… но меня он оставил с тремя девочками…

- Бедный! Не осталось у него сына, который читал бы по нему в синагоге заупокойную молитву.

- Трое дочерей… Старшей..

- Генендель…

- Четырнадцати лет…

- У людей такая девушка уже невеста…

- А у нас хлеба не было. О помолвках, следовательно, и угощениях речи не могло быть.

- Как странно ты сегодня говоришь, Грюна!

- Не я,  - сердце мое разбитое говорит теперь… Генендель, как ты знаешь, была самой красивой девушкой в городе…

- И теперь тоже, дай ей Б-г здоровья.

- Теперь она высохший лимон, - седая коса!... Но тогда она сияла, как солнце, а я… я была вдовой благочестивого сойфера! Я берегла ее, как зеницу ока.  Я знала, что в нынешнее время… шляются какие-то музыканты, портные, франтишки и вообще старые холостяки… Даже юноши, изучающие талмуд  в синагоге, расхаживают под нашими окнами!.. Но что же должна делать мать? Девушки, которой предстоит сделаться невестой, должна быть чиста, как зеркало, думала я. И я добилась своего: на ней пятнышка не было. Я ее берегла, я с нее глаз не сводила, она без меня шага не делала. И всегда читала ей нравоучения : сюда не смотри, туда не гляди, там не становись, здесь не пачкайся… не смотри, как птички летают..

- Ну, и очень хорошо…

- Хорошо, -  горечью повторила Грюна. – Приди-ка ко мне, да посмотри, какая она теперь. О да, она честная девушка, но ей тридцать шесть лет!  Худая, хоть считай ребра, кожа сморщенная и  желтая, как пергамент… потухшие глаза, злое лицо, без улыбки,  вечно сжатые губы…

Но часто эти потухшие глаза загораются, и горит в них тогда злоба, ненависть, целый ад ненависти… А знаешь ли к кому? Знаешь ли ты кого она ненавидит? Кому, когда шевелятся ее губы, посылает она ужасные проклятья?

- Кому?

- Мне! Мне.. – своей собственной матери!

- Что ты говоришь! За что?

- Она, может быть, и сама этого не знает, но я знаю! Я стала между ней и светом, между ней и солнцем! Я, - как бы это тебе сказать? - к ней теплого, светлого луча не допускала. Целые ночи напролет думала я об этом, и  наконец поняла, ясно поняла! Она должна меня ненавидеть!.. Ненавидеть всеми силами души!

- Да что ты говоришь?

- Что слышишь! Ненавидит она, конечно, и сестер: они красивые и молодые!

Грюна тяжело дышит, а Хана не может придти в себя… Она слышит нечто более ужасное, чем смерть, даже – «смерть под венцом»… Величайшее несчастье, которое может постигнуть еврея! И все же.. Господи – Твоя святая воля – так должно быть!

+++

- Младшую дочь, Лею, я уже дома не держала. Я ее отдала чужим людям в прислуги, - рассказывает Грюна дальше, и голос ее становится все более хриплым и прерывающимся….

- Я тогда долго возмущалась, - вспоминает Хана, - Дочь сойфера, переписчика Святой Торы,  -служанка!...

- А я мечтала хоть ее замуж выдать, надо было собрать ей хоть небольшое приданое… С торговли луком приданого нельзя было составить…

И ее также берегла…

Не один хозяин заглядывался на нее,   не один хозяйский сынок думал сделать из нее игрушку… Но я – мать, я преданная мать! Ноги у меня подкашивались, навещая ее по десять раз на день на кухню к ней; я плакала перед ней, умоляла, наставляла ее… ха! Говорила хорошие благочестивые слова! Ночами не спала, читая священные книги, чтобы пересказать ей утром то, что там вычитывала… и прибавляла ей еще от себя! Да простит мне это Б-г… Я из каждого беса делала  десяток, из каждой розги, которыми наказывают на том свете, - целый ад; я сыпала огнем! А она была  кротким, слабым, маленьким «кошерным» ребенком, - и позволяла себя дурачить!... Вся в отца, бледная, без кровинки в лице, и такие же добрые влажные глаза; но еще красавица.

- Да ты говоришь о ней, прости меня, Господи, как о мертвой!

- А ты думаешь, что она живет? Я говорю тебе, что она не живет!..

- Она собрала себе приданое, и я  дала ей мужа. Она плакала, говорила, что не хочет идти за него, что он слишком груб, слишком прост для нее. Но ученый юноша не женится на служанке, особенно, когда приданного у нее – тридцать рублей!

Я благодарила Б-га уже и за этого: портной – пусть будет портной!...

Он прожил с ней год, забрал ее деньги и здоровье, те слабые силы, что у нее еще оставались – и уехал.. И оставил ее голую и босую, да еще с чахоткой; она харкает кровью! Это скорее тень, чем человек…Жмется ко мне, как ребенок, ласкается как овечка.. И целыми ночами плачет…

- И знаешь ты, на кого она плачет?

- Мужа, конечно! Будь  он проклят!

-  Нет, она на мою голову плачет! Это я ее несчастной сделала! Ее слезы падают на мое сердце, как расплавленный свинец, - они отравляют меня, эти слезы…

Грюна опять замолкает и с трудом переводит дыхание.

- Итак? – спрашивает Хана.

- Итак – я себе сказала: довольно! Пусть моя третья дочь живет! Пусть живет, как хочет!

Она работает на фабрике, шестнадцать часов в сутки работает, и едва зарабатывает на кусок черствого хлеба… Но она хочет конфет, так пусть их ест!   Она хочет смеяться, хочет ласк и поцелуев, - пусть! Ты слышишь, Хана, - пусть она их имеет! Сама я ей лакомств дать не могу, мужа – тем более! Чтобы и  она превратилась в выжатый лимон? Сделать из нее лимон – я не хочу; довести ее до чахотки… нет! Нет! Я не хочу, чтобы и она на мою голову плакала!

- Но, Грюна, - кричит в испуге Хана, - что скажут люди?

- Пусть бы эти люди вначале прониклись жалостью к сиротам, не заставляли их работать, как ослов, пусть бы эти люди имели человеческие сердца и не выжимали из бедняков последние соки…

- А Б-г? Б-г, да будет благословенно имя Его!

Грюна поднимается и кричит, словно желая, чтобы и Б-г на небесах ее услышал.

- Так Б-гу раньше  нежно было позаботиться о тех, о старших…

+++

 

Наступило тяжелое молчание. Обе женщины стояли друг против друга, тяжело дыша, и в глазах у них сверкают молнии.

- Грюна! – кричит наконец, Хана… - Б-г,Б-г накажет!

- Не меня, не дочерей моих! Б-г справедлив, -, он накажет кого-то другого!..другого!

 

Публикация  Артура Рудзицкого

Но фото: Владимир Вайсблат в  1908 и 1920 гг.

В публикации использованы работы Марка Шагала.




Коментарі

 


RSS 2.0 contacts home