Вхід для користувачів
 




5 грудня 2016

Ангелос ТЕРЗАКИС Рассказы о любви и смерти (Перевод Назария НАЗАРОВА)

 

Ангелос ТЕРЗАКИС.   РАССКАЗЫ О ЛЮБВИ И СМЕРТИ

Перевёл с новогреческого -  Назарий А. Назаров

 

Переведено по изданию: Αγγέλου Τερζάκη Του έρωτα και του θανάτου: Διηγήματα. – Αθήνα: Βιβλιοπωλείον της «Εστίας», 1973. 

 

ЛОДКА

 

Друг мне поведал:

«Когда оборачиваю взгляд на детские мои годы, припоминаю побережье, тихое, пустынное побережье, на которое набегают волны, чтобы исчезнуть в объятьях песка.

Не знаю, там не моя отчизна, и там я не прожил большую часть моей жизни. Даже наоборот. А все же побережье наполняет своей отдаленной музыкой мои детские годы. И теперь снова, уже зрелым мужчиной, я люблю, как и все, кто вскоре станет стариком, припоминать свою раннюю юность. И вот опять в моей памяти появляется побережье.

Изгиб мягкого бесконечного песчаного берега, в который врезается море. Вокруг, вдали – куда достигает взгляд – безлюдье. Посреди песка на каких-то бревнах, округлых и почерневших от времени, большая старая лодка, заброшенная. Её вытащили на сушу, и она там сгнила. Накренившись, она оставила зиять свой открытый бок. Ей не хватало досок, её скелет оголился, словно на падали, и, смотри, алчно повисли в воздухе её костлявые ребра. Красная лодка, красная-красная во чреве, и только повыше – черная тесьма. Однако раненый бок, роняя кровь, как будто вздыхает время от времени.

Пустошь. И заброшенная лодка, одна-одинёшенька.

Я приходил, маленький ребёнок, и расхаживал вдоль безлюдного берега. Летом одна моя бездетная тётушка, у которой невдалеке был дом и земля, брала меня к себе на два-три месяца, чтобы я отдохнул загородом. Я страдал от какой-то непривычной лихорадки, которую сопровождали тревожные ночи, полные видений. Итак, во время моих одиноких прогулок я часто сворачивал на мыс, за которым словно заканчивался обжитый мир, и приближался к пустынному пляжу. Поначалу, припоминаю, со страхом я прислушивался к собственным одиноко раздававшимся шагам. А позже привык. Днями, неделями, месяцами рождалась во мне странная привязанность к этому нелюдимому пейзажу. Трепетная любовь возносилась от раскалённых углей страха, благословляя своим особым ароматом мою душу. Едва заметно пришел день, когда я почувствовал пустынное побережье впредь уже своим. Глубокое чувство родственности, чуткая нежность связывали меня с ним.

Я приходил теперь уже не по привычке, чтобы его увидеть, но словно из-за обязанности и сострадания. 

Уже не припомню когда точно и где, как-то раз, когда шел к своей лодке, я увидел, что по пустоши возле неё ходит кто-то другой. Я приблизился в нерешительности, с неприятным удивлением. Это была маленькая девочка приблизительно моего возраста. Дерзко и пренебрежительно рассматривала она священный корпус. Девочка была босой.

Кажется, в тот первый раз я с ней не заговорил. Только через много дней мы завязали разговор. Она начала часто приходить на мое побережье. Конечно, мы говорили о лодке. И вот, с решительностью невежды, с дерзостью непосвященного, она предложила мне нечто неслыханное: «Взберемся на неё!»

Тот, кто думает, что я сильно заступался за свое святое, не знает людей. Что говорить, я сначала смалодушничал. Но маленькая, кажется, даже не могла себе представить моей нерешительности. Взялась за моё плечо, пробуя выбраться наверх. Но было высоко. Попросила меня переплести пальцы, чтобы она могла опереться на мои ладони. Я так и сделал. Очень сладко, друг мой, снадобье предательства. Опершись о моё плечо, легко оттолкнулась от моих ладоней и взобралась наверх.

А я – я был взволнован.

Мы приходили часто к умершей лодке, и, взобравшись на неё особым способом, который мы придумали для удобства, разыгрывали игры этого мира. С помощью фантазии мы заставляли море вздыматься, свирепствовать вокруг нас, а волны – поднимать нас до самого неба, волны-горы. В таком приключении я был капитаном. Взобравшись на нос, крепко стоя на ногах, я отдавал указы моему единственному матросу. А он, послушный, подчинялся. Я придумывал и темы для игр. Ведь основа была неизменной: «Буря!» Я тщеславился, считая себя героем, и думая, что им, несомненно, считают меня другие…

Только один раз предложила тему игры маленькая. Лето уже приближалось к концу, нас часто застигал вечер. В некоторые вечера луна – может потому, что была августовской? – подшучивала над нами своим ясным светом, неотличимым от продолжения сумерек. Мы сидели на корме, усталые от бури. Моя подруга сказала мне тихонько:

– Сейчас на море затишье. Волны нас приятно покачивают. Дует чуть уловимый ветер. Мы странствуем… Гляди, как прекрасно!

В лунном свете  она простерла руку, чтобы показать мне мир. Неимоверно, друг мой, как иногда один простой жест может нам явить всю красоты сущего. Как будто бы мои глаза только и ждали этого мановения, чтобы открыться свету.

Её голос был усталый, обессилевший. Не знаю почему, я вдруг начал бояться.

– Пойдём, - пробормотал я и поднялся.

Но она меня не услышала, была словно где-то далеко.

Я боязливо дернул её за юбку, чтобы привести её в себя. Вернулась в чувства и взглянула на меня. Глаза её были большие и мрачные. Они мне показались незнакомыми, вся она мне показалась незнакомой, словно вернулась из далекого странствия. Образы земли, которую она видела, все ещё отражались в её глазах.

Каждое лето, уже не знаю, сколько лет подряд, мы там встречались. На рассвете с мыса мы смотрели на её отца и его судёнышко, с которого он вдалеке, в серебристом море, терпеливо забрасывал свою леску. И смеялись, когда он на расстоянии казался таким маленьким.

Не могу припомнить сейчас, о чём мы тогда вдвоём говорили. Все так же влезали мы на неподвижную лодку, и наша фантазия превращала её в большой корабль из старых времён, трёхмачтовый, с трюмами, переполненными сокровищами. Нас сопровождали императрицы, приветствовали принцессы. Неизменные победители в морских штормах, к вечеру мы заплывали в уютные порты, а вокруг, в свете заходящего солнца, нас приветствовали, размахивая платочками. Иногда нас, всеми забытых, уносил сон.

И кто в своей жизни хоть раз не странствовал на такой лодке?

Все это случилось, когда я был еще очень маленький, шести или семи лет, так как позже я прекратил ездить туда загород. В последнее лето, припоминаю, я начал меняться: я заканчивал начальную школу, должен был пойти в греческий лицей, который у нас тогда был. Это было вехой в моей жизни. Я был горд собой. И в один вечер, когда я услышал, как мой отец говорил своим друзьям, что когда я вырасту, он меня сделает адвокатом, меня переполнила такая радость, что я не мог дождаться, когда уже рассветёт, чтобы поспеть с этой новостью к моей подруге по играм.

Был следующий вечер там, на пустынном побережье. Смеркалось, мы уже устали. Перед этим опять море волновалось, мы спокойно плыли по водам мечты. Подруга моя была безмолвна.

– Скажи, - обратился я к ней, - почему ты ничего не говоришь?

– Не знаю, - ответила она.

Взошла луна.

– Дай мне руку, споём вместе, - сказал я ей.

– Вот, бери.

Её рука была холодна.

– Что с тобой? – спросил я.

Волна ударилась о берег. В воде танцевала раздробленная луна.

– Ты станешь адвокатом, повзрослеешь, - отстранённо ответила мне моя подруга.

– Да, я хочу повзрослеть.

Вскоре она поднялась. Мне показалось, что ещё рано идти. Став в полуоборота ко мне, не смотря на меня:

– А знаешь, мой отец – рыбак.

Она не пришла снова на следующий вечер на побережье. А я уехал в город.

Проходят годы. Мелькают похожие друга на друга дни. Я пережил горести и радости, я зрелый человек.

Нет, нет, я не возвращался на побережье. Знаешь ли ты кого-либо, кто бы возвратился?»

 

 

САМБАК

 

Небольшой городок у моря – мой отчий дом.

Был им.

Я там прожил только первые, детские годы моей жизни. То, что припоминаю, вижу неотчётливо – в единой размытойкартинепереплетаются воспоминания и мечты: начавшееся в действительном мире (в том, который мы так называем) простирается в сон и там тает. Нечто иное, начавшееся во сне (да, случается и так) завершило своё бытие в действительном мире.

Всё сосуществует рука об руку. Так я его и принимаю, так лучше.

Напротив нашего дома жили евреи.

Сколько было мужчин, сколько было женщин? Я их всегда путал. Их дом был маленьким на вид, но ужасно вместительным. На фасаде – балкон и два окна с зелёными ставнями. Назад он выходил куда-то во двор или сад. Я никогда не проходил по той стороне. Такой маленький, как бы я вышел на улицу сам? Я только мечтал.

Много мечтал. Мне о чём-то безмолвно, тайными знаками и жестами, говорили тени. За чем-то незначительным, случайным, я угадывал бесконечное, заполнял его, оно орошало меня вплоть до самых глубин души. Скажем так: я редко видел море, но в вышине, в воздухе, в вечернем тихом ветре, в тускнеющемнебе я слышал его вздохи. Словно взмахи крыльев, больших пенных крыльев. Запах моря, невесомый утром, отяжелевший после полудня, беспрерывно кружил над нами. Море присутствовало там, невидимое и живое, господствовалонад городом.Затем, вечером, слышался вечерний звон церквушки, которая, должно быть, находилась невдалеке от нас, а позже, в сумерках – отдалённые, крадущиеся голоса часовых высоко на крепости. Высоко, словно в поднебесье. Это был приказ о бодрствовании. Пульсируя, он проходил отголосками и таял вдалеке, вместе с лучами дня.

Я замерзал.

Вот что я могу рассказать. Остальное – неведомо. И вдруг – самбак. Несомненно, вы знаете, что это – самбак. Это светлые нежные цветочки, как у жасмина, но несравненно изысканнее, роскошнее. Шёлковый аромат девственной детской плоти. Вот он какой. Его, баловня, выращивают в горшках. У нас он рос в гостиной, в глубине, ближе к внутреннему дворику. В сумерках все цветы жасмина-самбака начинали дышать. Чем было их пение? Хором серафимов.

В вышине – морской ветер. Ниже – вздохи самбака. А внутри дома – аромат ладана. В субботние вечера – вечерня, мама.

Дозорные, с крепости.

Я спал в отдельной комнате, и со своего окна видел дом напротив. Дверь на балконе часто отворялась, но на балкон никто не выходил. Правое окно было почти всегда открыто, а левое – никогда. Правое было как раз напротив моего.

Я видел, как за ним проходилсловнопризрак молодой женщины.

Мужчины и женщины, наши бессчётные соседи-чужаки. Конечно, отец, мать, дети – мальчики и девочки. Та, что появлялась у окна, была одной из дочерей, пожалуй, самой старшей. Она была стройная, у неё было белое пышное тело, миндальные суровые глаза. Я часто подглядывал за ней сквозь ставни, мне нравилось смотреть на неё так – украдкой. На шее она носила тяжёлое янтарное ожерелье. Её руки были гибкими и крепкими, чудесные руки. Моя тётя говорила:

- А всё же Руфь – хорошая девушка.

Её звали Руфь.

Я нашёл это в Старом Завете из моей школы: «Только смерть нас разлучит… Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду». Книга именовалась так же – Руфь, и чтобы не потерять страницу книги, я положил в неё жасмин-самбак. 

Каждый раз, когда я открывал книгу на этой странице, от жасмина исходил аромат.

По вечерам, когда темнеет, Руфь закрывает своё окно, оставляя ставни открытыми. А начиная с весны – и оконницы. Затем зажигает лампу, которая всегда светит неярким светом. Но какая же комната! Красные стены, с багрянцем, очень высокие, и по ним играет неяркий жёлтоватый свет. Лампа коптит. Улица так узка, что слышно, как скрипят половицы, и тень Руфи скользит по стенам. Только тень. Ночью у неё всегда есть какая-то работа в углу, и она сама не появляется. Считаю шаги в комнате. Однажды, когда она сама проходила возле окна, на миг я увидел её голой. Её тело сияло, ясное пламя в густой тьме.

У неё на шее – тяжёлые чётки.

Кто мне рассказывал об их Боге? Наверное, никто, а всё же я знаю, каков он. Я не вижу его лица, он стоит, спрятавшись в тени, однако я вижу его руки на свету, огромные тяжёлые ладони, которые подают знаки оттуда, из ночной сепии. В правой руке у него топор.

Ночью он посещает комнату Руфи. Должно быть, он стоит где-то высоко, под потолком, куда мне не видно, и мне кажется, что во мраке я различаю край его свисающей мантии. Половицы понемногу перестают скрипеть, всё замирает, часовые на крепостных стенах крепко спят. В этот миг начинается тихое, неслышное пение, словно церковная служба. Струится тонкая тесьма, ширится, оживает, как ночной воздух в листве, затем тихо умолкает. Так это или не так? Как бы то ни было, даже если его не слышишь, ты чувствуешь, что пениеприсутствует. Бдит неяркий свет лампы.

Как только можно жить в этом мире с таким ужасным Богом?

В некоторые днибывало по-другому.

Иногда Руфь подходила к окну и стояла, склонившись на оконную раму, и улыбалась мне. Улыбаясь, она прикрывала свои затуманенные тусклые глаза. Я ей отвечал испуганной вежливостью. Она никогда со мной не заговаривала, только смотрела на меня, затем скрывалась внутри комнаты. Другие, её родственники, в остальных комнатах дома громко беседовали, жужжали, как пчелиный рой. Она же жила словно на отдалении.

В конце концов, я однажды узнал, что в санатории умер один из её братьев, средний. Я его припоминал, хоть он и отсутствовал уже два года: светловолосый юноша с тусклыми глазами. Был субботний вечер, наш дом опять наполнился ароматом ладана. Окна дома напротив были закрыты, словно внутри был покойник.

И этим вечером я видел свет лампы сквозь ставни. Я встал с постели и на цыпочках, босой, содрогаясь, приоткрыл свою оконницу. Упоительный вечер, скоро весна. Я прислушивался не дыша.

Вечерний ветер, а затем опять таинственное пение.

Высоко в небе взметнулась молния. Вспышки света из края в край. Словно мерцает  топор.

Густо пахнет самбак.

Как-то утром нам сказала старая служанка:

- Господа мои хорошие… соседка Руфь повесилась!..

И в отчаянии всплеснула руками.

Мы открыли окна и увидели, что напротив все окна затворены.

За обедом мы узнали кое-что новое. Руфь повесилась на крюке, свисающем с потолка, на котором держалась средняя лампа. Утром отворили комнату и нашли её уже мёртвой. И совсем нагой.

Как пройдёт эта ночь?

В полночь я просыпаюсь, меня как будто кто-то позвал, я дрожу, привстаю, прислушиваясь. Затем встаю на цыпочках с постели. Пол холоден, и я вздрагиваю. Открываю оконницу.

Ставни напротив закрыты, но свет лампы, неяркий и жёлтоватый, бдит.

Слышно беспокойное море. Высоко, с крепости, часовые по очереди выкрикивают приказ о бодрствовании.

 

На фото: George CALLAGHAN - Mykonos, Greek Fishing Boats




Коментарі

 


RSS 2.0 contacts home