Вхід для користувачів
 




4 грудня 2012

С. К. Росовецкий: Об академике Владимире Николаевиче Перетце (1870-1935)

Статьей  профессора С.К.Росовецкого мы продолжаем серию публикаций, посвященных выдающемуся ученому - академику В.Н.Перетцу (1870-1935),  приуроченной к 110-летию начала его педагогической  деятельности в Киевском университете Св.Владимира.  

Предыдущий материал см. : Про увічнення пам'яті академіка Володимира Перетца (1870-1935)

 

********

С. К. Росовецкий (Киев)

Памятник истории литературоведения – или университетское пособие на все времена?  

Текст печатается по изданию: Перетц В.Н.Краткий очерк методологии истории русской литературы. Пособие и справочник для студентов, преподавателей и для самообразования. / В. Н. Перетц, предисл. С. К. Росовецкого, А. Н. Дмитриева.  – М.: Изд-во Государственная публичная историческая библиотека России, 2010. – С. 3–24. 

  

1. Необходимое вступление

У автора этих строк хватает самомнения считать себя научным "внуком" Владимира Николаевича Перетца, и вот какие для того имеются основания. В 1966–1967 учебном году, студентом филологического факультета Киевского университета, я состоял в спецсеминаре профессора кафедры истории русской литературы Александра Адриановича Назаревского (1885–1977), и случалось так, что оказался его последним, к тому же достаточно успешным аспирантом. В свою очередь А. А. Назаревский был одним из первых и подающих большие надежды учеников В. Н. Перетца, активным участником его Семинария по русской филологии в киевский период и не прерывал связей с учителем и после переезда его в 1914 году в Петроград.  

С. К. Росовецкий: Об академике Владимире Николаевиче Перетце (1870-1935)

На фото: академик Петербургской и Украинской Академий наук В.Н.Перетц

 

После смерти А. А. Назаревского его сын, библиограф Н. А. Назаревский, теперь, к сожалению, уже тоже покойный, передал мне некоторые материалы из архива отца, которые не удалось в составе фонда сдать в Отдел рукописей Центральной научной библиотеки АН УССР (теперь это Институт рукописей Национальной библиотеки НАНУ имени В. И. Вернадского), подарил оттиски статей и некоторых из книг В. Н. Перетца с автографами.

А главное, конечно же, в том, что как Александр Адрианович в своей долгой научной и преподавательской деятельности ничем не посрамил памяти своего учителя, так и я всю жизнь старался обоим им подражать. Занимался в советское время более свободной от идеологического давления историей древней литературы, не подличал ни в большом, ни в малом, не стыжусь ни одной из своих 180-ти публикаций. Защитив кандидатскую по приглашению Д. С. Лихачева в Пушкинском Доме (1977), с докторской не спешил, памятуя о том, что М. М. Бахтин умер кандидатом наук. Памяти же В. Н. Перетца ("Академику Владимиру Перетцу – учителю учителей наших") посвятил солидный (во всяком случае, по объему) учебник "Украинский фольклор в теоретическом освещении", напечатанный в 2008 году.

Вот потому и представляется мне, что получил право судить о книге "Краткий очерк методологии истории русской литературы" и её авторе свободно, не пачкая рук в лаке для "хрестоматийного глянца".    

 

2. Книга В. Н. Перетца как побочный продукт чтения курса методологии истории русской литературы в Киевском и Петроградском университетах и руководства "Семинарием по русской филологии"

 

Вот передо мною лежит принадлежавший моему учителю экземпляр "Краткого очерка…" с автографом В. Н. Перетца: "А. А. Назаревскому / на память / о 1908–1914 г. / Автор". 1908 год – это год знакомства студента Назаревского с профессором Перетцем, в этом году профессор основал свой "Семинарий…", а студент оказался в первом составе его участников. 1914 год – год возвращения В. Н. Перетца в Петербург, когда киевские участники "Семинария…" перешли в "молодое Историко-литературное общество при Киевском университете" 1, а их учитель основал продолжение киевского "Семинария…" уже в Петрограде.  

Феномен перетцевского семинария требует осмысления. Однако для этого необходимо восстановить его организационную структуру. В семинаре могли принять участие студенты, профессорские стипендиаты (соответствуют современным аспирантам) и преподаватели университета, приват-доценты и доценты, а также слушательницы Высших женских курсов. Однако принимались не все желающие. Чтобы вступить в "Семинарий…", нужно было получить рекомендацию от одного из его членов 2 , пройти собеседование с руководителем, "сдать коллоквиум и по курсу методологии. и по курсу истории древней русской литературы" 3, при этом селекция была довольно строгой. Следует сразу сказать, что стиль руководства у В. Н. Перетца был авторитарным. Он чрезвычайно много давал ученикам и весьма многое от них требовал.

Занятия киевского "Семинария…" происходили еженедельно (иногда и два раза в неделю), и каждое заседание состояло из заслушивания доклада, выступлений по нему двух официальных рецензентов из числа участников и обсуждения, которое подытоживалось руководителем. Как вспоминает В. П. Адрианова-Перетц, "руководитель никогда не назначал тему, а предлагал выбрать из большого числа намеченных". Удачные доклады "продвигались" В. Н. Перетцем в научную периодику того времени, поэтому и по научному содержанию, и по объему, и по оформлению эти выступления на "Семинарии…" должны были соответствовать тогдашней модели научных статей. Официальный рецензент, как рассказывал  А. А. Назаревский, обязан был предварительно познакомиться не только с текстом доклада, но и с литературой по его теме, поэтому выступление рецензента иногда превращалось в своего рода содоклад. Руководитель считал идеальным положение, когда в обсуждении берут слово все пришедшие на заседание. В то же время бессодержательная болтовня не допускалась. Как вспоминает В. П. Адрианова-Перетц: "У нас в Семинарии строго пресекались всегда возражения «вообще», не подкрепленные конкретными доводами. Поэтому любивший поспорить должен был основательно подготовиться к этому спору, ознакомиться заранее с кругом источников, использованных в докладе, а не только с самим докладом". Однако и сам руководитель специально готовился к каждому такому заседанию. "На отдельных листочках, исписанных характерным почерком В. Н., каждый докладчик получал не только суровые, справедливые критические замечания, но и советы, указания на неиспользованный материал, на перспективы, какие открывает изучение данного вопроса, и т. д." 4.

Второй формой деятельности "Семинария…" были "экскурсии" . Слово это взято в кавычки, потому что его современное наполнение совершенно не соответствует реальной специфике рабочих поездок участников "Семинария…" в такие города, как Москва, Петербург (четырежды), Чернигов, Екатеринослав (теперь Днепропетровск), Полтаву, Нежин, Житомир; кроме того, несмотря на условия военного времени, уже петроградский состав "Семинария…" успел совершить "экскурсию" в Киев. Тогдашнее руководство российских железных дорог предоставило В. Н. Перетцу для этих "экскурсий"специальный вагон, стоявший на запасном пути киевского вокзала, и его можно было бесплатно цеплять к любому поезду, только маршрут надо было выбирать в пределах империи. Под руководством В. Н. Перетца участники "экскурсий" искали и разрабатывали в архивах рукописный материал по своим научным темам, готовили найденные тексты к изданию. Однако этим научное содержаний "экскурсий"не исчерпывалось. Во время первой "экскурсии" в Петербург (1910) участники сделали доклады на заседаниях Общества любителей древней письменности, присутствовали на занятиях университетского Пушкинского семинара профессора С. А. Венгерова, были в гостях у академика А. А. Шахматова. В феврале 1911 года они "сделали сообщения на заседании Неофилологического общества при Спб. Университете", а на следующий день выступили с докладами в Императорском Обществе Любителей древней письменности, при этом "акад. А. И. Соболевский, отметив, что все они затрагивают свежий материал и заключают в себе новые мысли и соображения, высказал несколько соображений о рефератах гг. Назаревского и Огиенка" 5.   

По завершении "экскурсии" руководитель собирал отчеты участников, подготовленные ими к печати описания рукописей и тексты памятников, а также тезисы ("резюме") докладов и сообщений, присовокуплял к этим материалам отчет о собственных занятиях во время поездки, а затем издавал общий отчет в киевских "Университетских известиях", иногда параллельно и отдельным оттиском 6.

Конечно ж, филологам старшего поколения заседания "Семинария…" могут напомнить спецсеминары советского времени, на которых готовились курсовые работы, а "экскурсии" – выездные архивные практики (такие практики в Москве и Ленинграде проводились для студентов-руссистов Киевского университета в 60-е –70-е годы, потом о них пришлось забыть). Однако весь фокус в том, что эти организационные формы подготовки студентов как раз и восходят к "Семинарию…" В. Н. Перетца. В его годы педагогические идеи "Семинария…" обладали абсолютной новизною.

Приходится напомнить, что до В. Н. Перетца общение между профессором, читавшим теоретический курс в Киевском университете, и студентом историко-филологического факультета ограничивались лекциями, на которые в аудиторию студентов и профессора раздельно приводил специальный университетский служитель, "педель", и экзаменом, на котором студент обязан был воспроизвести услышанное на лекциях. В. Н. Перетц же сделал студента фактически товарищем, "камрадом" профессора в научной работе. Студент ведь не только должен был защищать свой самодельный доклад по той же процедуре, как защищаются диссертации, но и доводить его до уровня настоящей ученой статьи, учился дискутировать на научные темы, аргументировано вести научную полемику, учился не бояться ученых авторитетов, не делать из них икон, а из их работ – некоего Священного Писания. Особенно важной была обязательная работа в архивах, со свежими, часто неизвестными науке рукописными и старопечатными источниками. Ведь этим не только обеспечивалась научная ценность написанных на свежем источниковедческом материале работ, но и прививалось отвращение к верхоглядству, к пустым "теоретическим" спекуляциям.

Новаторство В. Н. Перетца-педагога имело еще один аспект, на который обычно не обращают внимания. В вузе можно читать лекции в расчете на "среднего" студента, но в университетском преподавании полезнее делать вид, что перед тобою сплошь отличники.  "Семинарий…" В. Н. Перетца изначально был ориентирован на талантливого, увлеченного филологией студента, в нем сознательно создавалась, как вспоминает Н. К. Гудзий, "атмосфера повышенной научной настроенности и научной жажды и любознательности" 7. Предъявление к студенту сразу же требований того же уровня, что и к сложившемуся научному работнику, очень напоминает русский народный способ обучения плаванию, когда ребенка просто бросали в воду: если поплывет, хорошо, нет, надо вытаскивать… Не все "семинаристы" оказывались готовыми к необычным интеллектуальным усилиям, не все выдерживали темп, предложенный руководителем. В редакционном примечании к воспоминаниям В. П. Адриановой-Перетц сторонние люди, Д. С. Лихачев и В. И. Кулешов, свидетельствует о "Семинарии…" : "За двадцать лет в нем приняло участие до 130 человек" 8 .  Между тем посвящение "Краткого очерка…"("Посвящаю эту книгу моим дорогим ученикам...") В. Н. Перетц адресует тридцати успешным, по его мнению, участникам "Семинария…" и "памяти безвременно погибших – В. М. Отроковского, проф. Ф. П. Сушицкого (Киев) и В. П. Красногорского" 9.  Таким образом, только до 1922 года более четверти участников "Семинария…" стали первоклассными научными работниками! Результат великолепный, однако не проиграли и те их товарищи, что не попали в этот список. Они усовершенствовали свои филологические познания, познакомились с работой в архиве, а если и убедились, что карьера ученого не для них – то же ведь не беда для молодого человека, перед которым все дороги открыты…

Принципиальное значение имел и неофициальный, домашний характер "Семинария…". Занятия проводились не в университетской аудитории, а в снятой В. Н. Перетцем квартире на четвертом этаже дома № 74 по Мариинско-Благовещенской улице (теперь – Саксаганского), по средам вечером. Они не учитывались в расписании университета, не входили и в нагрузку самого руководителя. Совершенно очевидно, что В. Н. Перетц задумал "Семинарий…" как независимое от университетского и факультетского начальства "вольное" научное сообщество. Тут следует напомнить, что ректоры Киевского университета – за исключением разве что М. А. Максимовича, который и удержался-то на своем посту всего несколько месяцев, – были и в те времена, и в советский период, прежде всего, государственными чиновниками, обеспечивавшими, в частности, и проведение определенной национальной политики. В. Н. Перетц же был человек прогрессивных убеждений, в те времена – сторонник марксизма, участник борьбы за свободное развитие украинской культуры. Впрочем, со временем В. Н. Перетц сумел найти форму сосуществования "Семинария…" с официальными университетскими структурами. Так, участники экскурсии в феврале 1911года выехали в С.-Петербург "с разрешения г. Ректора и пользуясь пособием со стороны Правления, назначившего руководителю 50 руб. и 11 студентам – 110 р. на путевые расходы…" 10 .    

Что же касается рассматриваемой книги, то её замысел и воплощение были связаны с "Семинарием…" многократно и многообразно. Напомню, что вступительное собеседование с руководителем включало вопросы и по курсу методологии истории русской литературы. Это был вводный курс для начинающих студентов-филологов, читавшейся В. Н. Перетцем, по крайней мере, с 1907года. Далее, участник "Семинария…" в подготовленном им докладе обязан был "не только четко изложить итоги исследования данного вопроса в науке, но и показать самые приемы исследования в каждом труде" 11(курсив мой – С. Р.)   Далее, когда в 1912 году В. Н. Перетц "дал возможность своим слушателям издать в литографированном виде" 12конспект своих лекций по этому курсу, это были участники "Семинария…". Наконец, непосредственный по тексту предшественник "Краткого очерка", пособие "Из лекций по методологии истории русской литературы" (1914), напечатанное как "корректурное издание на правах рукописи", согласно воспоминаниям А. А. Назаревского, готовилось к печати с активным участием членов "Семинария…".

С другой стороны, подробнейшие рекомендации работы с рукописными и иными источниками в тщательно расписанном "примерном пути исследования" были предназначены, конечно же, не рядовому студенту, а участнику "Семинария…", которому приходилось работать в архивах над рукописными списками избранного памятника. Пришла пора разобраться с тем, какую же методологию изучения предлагал В. Н. Перетц своим ученикам.

   

3. Методология литературоведения в "Кратком очерке…": Воплощение традиций общеевропейской филологии

 

Вначале книги автор просто и изящно доказывает необходимость методологии как таковой.  Среди аргументов находим взаимодополняющие друг друга: с одной стороны, путем изучения методов исследования "создается привычка критически мыслить", с другой – "ослабляются и уничтожаются принимаемые многими на веру предпосылки, предвзятые идеи, опирающиеся на наши привычки к определенным представлениям". Наконец, критическое осмысление приемов исследования "охраняет как самого исследователя, так и читателя его трудов от слепой веры в истинность" результатов и "ограждает обоих от увлечений темперамента, индивидуальных, групповых, классовых вкусов и тенденций" (с. 8–9). Не будем забывать, что это было напечатано тогда, когда ГПУ, исходя именно из "классовых вкусов и тенденций", составляло списки ученых, подлежащих высылке за рубеж.

Понимание методологии литературоведения у В. Н. Перетца своеобразно. Структура её отличается, например, от той, к которой пришел в поисках марксистко-ленинской методологии А. С. Бушмин: "Методологию науки о литературе образуют общие методы и частные методы. Общие методы являются конкретизацией философских принципов, их претворений в специальной области знаний". Они образуют "философскую основу системы литературоведческой методологии. Частные или специальные методы непосредственно обусловлены спецификой предмета данной науки, в нашем случае художественной литературой". Одновременно методология литературоведения "в более широком понимании включает сложную совокупность вспомогательных методов, или научных приемов, технических способов организации и обработки материала. Это, так сказать, технологическая часть методологии, или собственно методика науки" 13.  

У В. Н. Перетца находим иное различение методологии и методики: "От  методологии  историко-литературного исследования, учащей вести самостоятельную исследовательскую работу по добыванию новых фактов и истолкованию их связей с другими, следует отличать  методику  преподавания; последняя объединяет в себе совокупность приемов преподавания выработанных наукою истин и оценивает эти приемы с точки зрения соответствия их педагогическому идеалу того или иного времени" (с. 9). Таким образом, то, что А. С. Бушмин относит к методике, В. Н. Перетц числил в составе методологии.

С другой стороны, если для А. С. Бушмина единственно правильной философской основой для специальной методологии была, само собой разумеется, марксистская, то В. Н. Перетц о наиболее предпочтительной дли методологии литературоведения философской базе прямо не говорит. Когда же он настаивает на отсутствии для литературоведения "универсального метода", то речь идет только о невозможности предпочтения одного из специфически литературоведческих методов исследования другим (с. 8). Однако начитанный читатель легко догадается о философской основе его методологии.

В марте 1925 года  В. Н. Перетц, готовя к переизданию свою "Методологию…", назвал ее  в письме М. Н. Сперанскому "моей не марксистской Методологией" 14 . Однако не была она и идеалистической. В 1929 году, на двенадцатом году советской власти, рецензируя прославленную впоследствии "Морфологию сказки" В. Я. Проппа, В. Н. Перетц говорит о "научном позитивизме нашего времени" ("науковий позитивізм нашого часу") как о самоочевидной философской базе современной науки 15.

Согласно устным воспоминаниям А. А. Назаревского, В. Н. Перетц не раз говорил ученикам: "Наше время – не время новых теорий. Наша задача –  собирать факты, на исследовании которых могут быть в дальнейшем построены новые теории". И дело тут не только в следовании позитивизму, "религии фактов", но и в конкретных обстоятельствах научной деятельности самого ученого. Ведь гимназист-сирота начинал её в форме, единственно для него доступной – собирал тексты русского фольклора в Тихвинском уезде Новгородской губернии, куда выезжал с матерью на лето. Уже студентом он мечтал найти новый список "Слова о полку Игореве", а в дальнейшем все его фундаментальные исследования базировались именно на открытом им лично рукописном материале. Я убежден, что призывы В. Н. Перетца от теоретизирования воздерживаться, а уж лучше накапливать факты были связаны и с его трезвым осмыслением тогдашнего состояния изученности, известности для науки рукописных фондов России, Украины, Белоруссии.

Действительно, в те времена рукописные сокровища древнерусской и древнеукраинской письменности и старой печати были лишь "приоткрыты", ведь не даром же каждая экскурсия "Семинария…" приносила такой урожай находок. Тогда еще можно было надеяться, в частности, на открытие новых языческих памятников письменности Древней Руси, которые, действительно, могли бы изменить представления о начальном периоде древнерусской литературы. Уже гораздо позже произошло открытие книжных богатств, накопленных старообрядцами Русского Севера и Украины, "археографическое открытие Сибири" (Д. С. Лихачев), русского досиллабического и силлабического стихотворства XVII века, многих памятников украинской и белорусской старопечатной книжности. Да о чем речь, когда еще в 80-е годы прошлого столетия один медиевист обещал, если пустят его в рукописные хранилища Исторического музея, открыть новый список "Слова о полку Игореве", а другой – найти рукописи Ивана Федорова…

Отказавшись, как мы помним, от признания одного из методов историко-литературной науки "универсальным", В. Н. Перетц предпринимает ряд экскурсов в область истории литературоведения от античности и эпохи Возрождения до Я. Грима и Г.-Т. Геттнера, доказывает необходимость изучения второстепенных писателей и переходит к монографическим очеркам указанных методов, начиная с "эстетического метода". Тут ученый высказывает мысли, без опоры на которые через полвека не могла бы быть написана "Поэтика древнерусской литературы" Д. С. Лихачева: "Смешно судить в ХХ-м веке, с его понятиями о прекрасном, – о том, прекрасны или непрекрасны древнерусские повести, ораторские произведения, трагедии XVIII в. и т. п. Но, оставив в стороне наше отношение к этим и подобным произведениям далекого прошлого русской литературы, мы всегда должны считаться с тем, как реагировала на них современная им публика, и соответствуют ли они тем канонам прекрасного, изящного, которые существовали в их время" (с. 32).

"Этический метод", "публицистический метод" и примыкающий к последнему "метод историко-политический" решительно отвергаются, а "на первое место среди объективных методов" выдвигается "исторический" (с. 37). Резюме раздела ничуть не устарело: "В итоге – историку литературы следует знать историю эпохи и народа, литературу которых он изучает; равно и историку нельзя устраняться от изучения литературных источников <…>. Но первый не может без грубых ошибок переносить отношение историка к документам – на литературные произведения. Попытка построить по ним картину исторической, действительной жизни – труд бесплодный и бесполезный для науки". Причина в том, что "художественное произведение прежде всего отражает психический мир художника", зависит от его фантазии и литературной традиции (с. 39).

"Историко-психологический метод, иначе называемый биографическим", рассмотрен преимущественно на примере литературоведческого творчества Ш. О. Сент-Бева. Отмечу, что современным авторам "литературных портретов" далеко не всегда известно, что именно Ш. О. Сент-Бев изобрел жанр, в котором они трудятся. Для В. Н. Перетца Ш. О. Сент-Бев"является чаще всего именно вдохновенным художником, а не ученым. Для него важнее всего – конечный синтез, каким путем ни был он получен, критически или на веру принятыми комбинациями или догадками" (с. 40). Любопытно, что в издании 1922 года ученый опускает существовавший в издании 1914 года параграф о "методе психопатологическом" 16, проявив тем самым явную недооценку набирающего силу фрейдизма.

Достаточно много внимания уделяет автор "культурно-историческому методу" И. Тэна, показывает позитивистские корни его концепции и критически анализирует конкретное наполнение трех основоположных её понятий – "расы", "среды" и "момента", как воплощений "основных «двигателей» литературы".  В. Н. Перетц готов признать, что пользуясь методом И. Тэна, можно получить более достоверный "портрет" писателя, нежели, например, по методу Ш. О. Сент-Бева. Однако задается вопросом, "что уяснит нам такая портретная живопись, если для нас задачей литературных изучений является не только истолкование личного индивидуального творчества отдельных писателей", но и "уразумение" литературного процесса, развития "самой литературы"? (с. 44).

Новизну "эстопсихологического метода" Э. Эннекена (или Геннекена) В. Н. Перетц усматривает в том, что его создатель "определенно утверждает необходимость и наличностьдвусторонней работы при создании и движении литературы: работы автора и среды, читающей его творения"  (с. 45). Итоговая оценка: при очевидной неполноте задач, "здоровое зерно предложенного Э. Эннекеном приема объективного, всестороннего обследования памятников литературы – заслуживает внимания" (с. 46). Правоту этого соображения В. Н. Перетца подтверждает последующее использование идей Э. Эннекена – в работах А. И. Белецкого о "проблеме читателя", трудах констанцской школы рецептивной эстетики и в советском отголоске их, выдвинутой М. Б. Храпченко концепции "историко-функционального изучения литературы". При этом М. Б. Храпченко, как и Э. Эннекен, был озабочен "жизнью в веках" только шедевров литературы.  

Далее В. Н. Перетц предлагает глубокий анализ "сравнительно-исторического метода", напоминая, в частности, об аксиоме, которую иногда наши современники упускают из виду: "Применение сравнительно-исторического метода требует большой эрудиции, начитанности в литературах народов Запада и Востока и предполагает, как основу, знание языков". Кроме того, исследователь должен "обладать также большой осторожностью икритическим тактом, чтобы не впасть в грубые ошибки и преувеличения, свойственные дилетантской работе" (с. 48).

По мнению ученого, специфику развития литературы способен раскрыть "эволюционный метод", предполагающий "воссоздание процесса исторического развития человеческого творчества в слове, восстановление тех путей, которыми двигалось оно у индивидуумов и у коллективов". Заметим, что это одна из задач, которую ставил перед собою А. Н. Веселовский в свеем замысле "исторической поэтики". В. Н. Перетц использует широкое понимание эволюции, включающее в себя и перерывы процесса, и "скачки", революции. В этом контексте он сочувственно вспоминает работы Ф. Брюнетьера, изучавшего "модификаторы" развития литературы, и Н. И. ареева, описавшего процесс литературного развития (литература понимается широко, это "совокупность устного, письменного или печатного слова") как "борьбу традиции (унаследованного от предшествующих поколений) иличного почина" (с. 50).

Итак, рассмотрены основные методы, могущие быть использованы для построения истории литературы. Однако свой обзор В. Н. Перетц завершает следующим образом: "Но всякое построение требует предварительной подготовки, обработки материалов. Эта аналитическая обработка дается филологическим методом". Вот тут-то и начинаются новации рассматриваемого учебного пособия.

 

4. Методологическое новаторство "Краткого очерка…": "Филологический метод"

 

Дав понять, что предлагаемый им "филологический метод" является, в сущности, подготовительным в отношении феноменологического изучения памятника или литературного процесса, В. Н. Перетц в специальном параграфе начинает с демонстрации сложности его внутренней структуры: этот метод "изучает факты, возникшие как результат творчества человека в слове, и заключается в тщательном и всестороннем изучении памятников литературы со стороны их языка, способа передачи, происхождения, времени и места возникновения, способа проникновения извне в данную литературную среду" (с. 51–52).

 Автор предупреждает, что изложит "приемы, употребляемые при филологическом изучении памятников русской литературы, главным образом, древней", однако подчеркивает, что "все эти приемы приложимы и к изучению явлений новой литературы". При этом в изложении приемов "филологического метода" В. Н. Перетц будет обращаться и к примерам из новой русской литературы, предлагая конъектуры к стихотворениям Кольцова (с. 75) и "Борису Годунову" А. С. Пушкина (с. 94). Следует отметить, что в этом отношении В. Н. Перетц оказался пророком: буквально через несколько лет появляется монография Б. В. Томашевского "Писатель и книга. Очерк текстологии" (1928), исследования текстологии произведений А. С. Пушкина (С. М. Бонди и др.), а к середине ХХ века текстологи добрались и до своих современников.

Оправдывая предназначение пособия также "и для самообразования", автор предлагает короткие, но интеллектуально насыщенные главки о "вспомогательных науках" – библиографии, палеографии, хронологии, "биографии". В одном ряду с этими действительно вспомогательными дисциплинами  рассматриваются "История языка", "История", "История античных славянских и западноевропейских литератур", "История искусства" – очевидный стилистический (а пожалуй, и науковедческий) просчет В. Н. Перетца: лучше было бы говорить о них, как о науках, которые филолог должен не упускать из виду и в которых обязан уметь найти для себя необходимый материал для "мышления около".  

Особое значение имеет параграф "Источники и нахождение их". Здесь еще раз повторяется сквозная для пособия мысль о необходимости для филолога работать с первоисточниками, "на черном дворе науки", однако окрашена она грустными наблюдениями над современным состоянием рукописной традиции: "В последние же годы – масса книжного материала безвозвратно погибла от различных случайностей. Что же касается рукописных собраний, находящихся при монастырях, то судьба их, вероятно, выяснится еще не скоро" (с. 59).

Ученый дает представления об описаниях рукописей, разделяя их на "каталоги" и собственно "ученые описания" книжного типа, указывая как образцы "идеальные, в своем роде классические труды по описанию славяно-русских рукописей" А. Х. Востокова, А. В. Горского и К. И. Невоструева, В. И. Срезневского и А. И. Яцимирского. Потом дает схему научного описания рукописи в 14 пунктов. Предлагается она "на тот случай, если начинающему филологу придется работать где-нибудь в провинциальной библиотеке" (с. 61).

В следующем параграфе "Основания филологического метода. Критика текста" В. Н. Перетц называет основные приемы "филологического метода", применяемые "вслед за библиографической подготовкой". Это "1) Критика текста памятников литературы; 2) история текста их, и 3) сравнительно-историческое исследование их формы и содержания" (с. 62). Таким образом, сделана попытка объединить в один методологический комплекс подготовительные исследования внешней истории произведения с анализом его внутренних качеств, базирующимся на компаративной методике.

Критика текста здесь – традиционная европейская, которая в восточнославянском ареале с легкой руки Б. В. Томашевского получила наименование "текстологии", а "история текста" – та самая реконструкция рукописной истории текста, которую впоследствии Д. С. Лихачев безуспешно предлагал конституировать как самостоятельную науку.

В дальнейшем В. Н. Перетц раскрывает основные принципы и приемы классической критики текста на материале, в первую очередь, древней литературы. Этому посвящены параграфы "Анализ ошибок и их значение"; "Установление состава и истории памятника"; "Исправление и восстановление текста"; "Примеры критики сравнительной и конъектуральной"; "Приемы древнерусского творчества"; "Определение времени и места написания памятников литературы"; "Определение неназванного автора"; "Изучение переводных памятников литературы"; "Подделки и способы их обнаружения"; "Научное издание".  

Начитанный филолог знакомится с этими страницами пособия, испытывая чувство неловкости. Ведь обо всем этом (кроме разве что "приемов древнерусского творчества") писал, не ссылаясь на своего явного предшественника, через сорок лет Д. С. Лихачев в солидной книге "Текстология: На материале русской литературы X–XVII веков", вышедшей двумя изданиями (1962, 1983). Нет никаких сомнений, что "Краткий очерк… " был и основным отечественным образцом, и основным отечественным источником традиционных положений критики текста для труда Д. С. Лихачева. Между тем, книга В. Н. Перетца упомянута лишь однажды, и то в перечне работ, в которых изложен… порядок описания рукописей 16. Допустим, "Текстология…" писалась раньше, чем В. Н. Перетц был реабилитирован, однако первое издание вышло уже после реабилитации ученого…

Определенный синтез пожеланий и требований к молодому ученому, взявшему на вооружение "филологический метод", предлагаются в параграфах "Примерный путь историко-литературного исследования" и "Построение историко-литературного исследования". Одновременно он подталкивается к теоретическому обобщению на материале изученных им фактов в интересах истории литературы как таковой: "Мы не успокаиваемся на анализе отдельных фактов, а пытаемся связать их в исторической последовательности и найти данные, объясняющие условия их возникновения и взаимной обусловленности. Мы стараемся уловить путь видоизменений, трансформации литературных явлений и построить картину литературной эволюции" (с. 102).

Невольно соотнося "Краткий очерк… " с методологическими новациями в литературоведении последующих десятилетий, современный филолог может сделать вывод, что В. Н. Перетц не только недооценил, как уже отмечалось, значение фрейдизма, но и не сумел предугадать мощное развитие структуралистских и постструктуралистских методик. Однако такой вывод был бы заблуждением. На самом деле "Краткий очерк… ", вместе с некоторыми более ранними работами В. Н. Перетца, следует рассматривать как один из теоретических источников структурализма середины ХХ века. 

  

5. Методологическое новаторство "Краткого очерка…": Манифестация формализма

 

Если русская традиция изучения истории формализма в литературоведении возводит его начало к брошюре В. Шкловского "Воскрешение слова", вышедшей из печати в 1914 году в Петербурге 18 , то в Америке В. Эрлих, начиная с 1973 г., утверждает, что "родоначальником русского формализма был не В. Шкловский, а основанный в 1915 г. московский лингвистический кружок", ведущую же роль в возникновении течения сыграл Р. Якобсон 19. Оказывается, в истории науки существен и "биологический" фактор: в СССР пережил всех своих бывших единомышленников В. Шкловский, а в США – Р. Якобсон, после войны там обосновавшийся; оба до концажизни активно работали, а В. Шкловский к тому же защищал свой приоритет.

Однако уж если речь заходит о приоритете, то стоит припомнить, что В. Н. Перетц десятью годами раньше В. Шкловского, а именно в отзыве на магистерскую диссертацию А. И. Лободы "Русские былины о сватовстве" (1904) писал, что "историк литературы является лишь исследователем приёмов и способов,которыми создается литературное явление как таковое"; его наука "имеет дело с формулами, а с реальной действительностью – история" 20.

А одновременно с  брошюрой В. Шкловского 1914 года  в Киеве было напечатано уже упомянутое учебное пособие В. Н. Перетца "Из лекций по методологии…", в котором автор остановился на мысли, что главная задача литературоведа – изучение "формальной стороны" произведения, "того, «как» воплотил поэт свою идею, а не того, «что» воплотил он" 21.

Высказывание В. Н. Перетца не прошло незамеченным для современников, оно вызвало критику со стороны, в первую очередь, тогдашних литературоведов-марксистов. Что же касается петербургских будущих "формалистов", то эти молодые люди увидели в новоизбранном действительном члене российской Академии наук своего единомышленника, и, как свидетельствует в своих рукописных мемуарах Ю. Г. Оксман, у них возник "большой соблазн объединиться вокруг Перетца" 22.Когда же В. Н. Перетц переехал в Петроград, они, как говорят, явились всей компанией на его вступительную лекцию в Петербургском университете, предполагая после лекции завязать и личное знакомство. Этого не случилось, потому что академик начал с насмешек над пушкинистами, а будущие члены ОПОЯЗа вышли из пушкинского семинара А. А. Венгерова. 

Курьезы курьезами, однако свое убеждение в принципиальном первенстве с методологической стороны исследования формы перед иными направлениями изучения литературного произведения В. Н. Перетц повторил и в рассматриваемом "Кратком очерке… ", напечатанном на пятом году советской власти в условиях ожесточающегося давления марксистской доктрины. По мнению ученого, "история литературы рассматривает и изучает формальную сторону памятников словесного творчества, её эволюцию, оставляя историку культуры – изучение содержания, собственно идейную сторону памятников прошлого, как таковую" (с. 19). В другом месте книги, подытоживая свой обзор существующих в литературоведении конкретных "методов", он заявляет что все они, "кроме филологического, статистического и сравнительно-исторического", оставляют без внимания "существеннейшую сторону творчества в слове – самое слово, формы творчества, существеннейшую сторону, составляющую отличие истории литературы от других исторических наук" (с. 101). История литературы "есть история литературных форм, воплощающих идеи, и идей – поскольку они влияли на эволюцию форм" (с. 101–102).     

 К слову сказать, благодаря В. Н. Перетцу, и украинские историки  филологической науки имели реальную возможность замолвить свое слово в споре о приоритете в отношении "формального метода". Могли, да не захотели. Формализма в советской Украине боялись, как огня. Однако это всего лишь один из аспектов отношения к наследию В. Н. Перетца в украинской филологии.

 

6. Украинская составляющая "Краткого очерка…" и деятельность В. Н. Перетца на Украине как "Калинов мост" между русской и украинской филологией

 

Согласно обыкновению своего времени В. Н. Перетц назвал свою книгу "Кратким очерком методологии истории русской литературы". Если бы он дожил до переиздания её в наше время, то вместо "русской" написал бы, наверное, "восточнославянской", а если бы переиздавал на украинском языке, употребил бы прилагательное "руської" в том же значении. Дело в том, что и предназначена книга для специалистов не только по русской, но и по украинской и белорусской филологии, и написана она на восточнославянском материале. Относительно украинских памятников, это, если не считать многократных обращений к тексту "Слова о полку Игореве", коллективной собственности народов – наследников культуры Киевской Руси, наблюдения над Галицко-Волынской летописью, над произведениями Ивана Вышенского, Кирилла-Транквиллиона Ставровецкого и Иоанникия Галятовского, "Тренами на Успение Богородицы", "юго-западной" "Толковой Псалтырью", "Острожской библией", "Плачем" Мелетия Смотрицкого. Такое внимание к староукраинской рукописной и старопечатной литературе не было случайным. 

Владимир Николаевич Перетц был избран экстраординарным профессором киевского Университета св. Владимира в 1903 году. Приехал он в Киев, уже имея в своем научном багаже фундаментальные труды по истории украинской литературы и народной словесности, и продолжил эти свои украиноведческие исследования, особенно важные в области древней украинской поэзии и народной песни, а также источниковедения древней украинской литературы, в Киеве и по возвращению в 1914 году в Петербург. Именно В. Н. Перетц в 1906 году "обосновал в печати (в киевской газете "Киевские отклики" за 1 и 2 июня и в журнале "Киевская старина") проект учреждения в университетах «украинских кафедр» – для преподавания украинской литературы, языка, истории, этнографии и обычного права" 23. В 1908 году,с учреждением в Киеве Українського наукового товариства, В. Н. Перетц становится во главе его филологической секции и в томжегоду избирается действительным членом первой и единственной демократически образованной украинской Академии наук – Наукового товариства ім. Шевченка во Львове. В основанной с соизволения гетмана П. П. Скоропадского в 1919 году УАН В. Н. Перетц избирается внештатным действительным членом, а в несколько реформированной советской ВУАН в 1926 году – штатным академиком. В Ленинграде В. Н. Перетц активно работал  в открытом в 1921 году Товаристві дослідників української історії, письменства і мови (Обществе исследователей украинской истории, письменности и языка).

Чтобы показать значение того, что конкретно совершил В. Н. Перетц для украинской филологии, я остановлюсь еще только на двух позициях. Первая совершенно очевидна: он подготовил для Украины целое поколение ученых-филологов высшего профессионального уровня, способных легко адаптироваться в вузах не только России, но и Западной Европы. Почти всех он вспомнил в посвящении "Краткого очерка…", пропустил только по неизвестной причине А. К. Дорошкевича и П. П. Филипповича, а М. А. Драй-Хмару назвав "Драем-Хмаровым" (с. 3).

Исповедуя плюрализм в методологии, В. Н. Перетц и к политическим убеждениям своих учеников относился с уважительной толерантностью: А. К. Дорошкевич, М. А. Драй-Хмара, С. И. Маслов (впоследствии член-корреспондент АН УССР) и В. И. Маслов, А. А. Назаревский, П. П. Филиппович остались в Советской Украине и работали в Киеве, В. П. Адрианова-Перетц, С. А. Бугославский, Н. К. Гудзий, Б. А. Ларин и С. А. Щеглова переехали в Россию, при этом Н. К. Гудзий и В. П. Адрианова-Перетц стали членами-корреспондентами АН СССР и АН УССР, а Б. А. Ларин – членом-корреспондентом АН УССР; А. В. Багрий работал в Азербайджане. Если Н. К. Гудзий из Москвы развенчивал в 1951 году украинский "буржуазный национализм", то И. И. Огиенко и Л. Т. Белецкий эмигрировали и стали ведущими деятелями украинской националистической филологической науки, в которой работал и С. Ф. Шевченко.    

Вторая позиция. Именно В. Н. Перетц – и своими работами, и посредством подготовленных им в "Семинарии…" учениковсоздал на Украине подлинно научную модель шевченковедения – принципиально важного здесь направления гуманитарной науки. Еще в пионерской работе "К истории малорусского литературного стиха"(1902)он заложил основы научной интерпретации ритмики Шевченко, которую его последователям (Б. Якубскому, Г. К. Сидоренко, Н. П. Чамате) оставалось только уточнять и дополнять. Далее, именно из "Семинария…" В. Н. Перетца вышли лучшие представители ученого клана шевченковедов – А. К. Дорошкевич, П. П. Филиппович, Д. Н. Ревуцкий, а в эмиграции – Л. Т. Белецкий. Эти ученики В. Н. Перетца фактически разрешили основные вопросы изучения творчества Шевченко, а последующие поколения советских шевченковедов (за весьма немногими исключениями) только пережевывали сделанное ими, исходя из навязанных в середине 30-х годах компартийных стереотипов.    

Перехожу теперь к вопросу о том, почему в Киеве В. Н. Перетцу не было установлено ни одной мемориальной доски – ни на красном корпусе Университета, ни на здании Высших женских курсов (теперь Хмельницкого, 51), где он преподавал, ни на доме № 74 по улице Саксаганского, на четвертом этаже которого профессор снимал квартиру и проводил занятия своего Семинария. И почему после реабилитации В. Н. Перетца в конце 50-х гг. в России его труды издавались и переиздавались, а на Украине – нет. Здесь действовали в комплексе несколько причин, к которым хотелось бы привлечь внимание.

Первая причина скорее социально-психологическая, а в чем-то и этнопсихологическая. Украинские коллеги видели в В. Н. Перетце петербургского "варяга", которого ценили, да не как своего. Позицию эту можно понять. В условиях практического отсутствия философской базы и национальной высшей школы, располагая весьма немногочисленным и разнородным человеческим материалом, эти патриоты пытались заложить основы украинской национальной науки на европейском уровне, сами для этого делали все возможное и готовы были к любым жертвам, но и от других вправе были ждать того же. Объятия тут раскрывались для таких неукраинцев, как Д. Донцов, которые, увлекшисьукраинской национальной идеей, полностью себя ей посвящали. А В. Н. Перетц, отдавая много сил организации украинской гуманитарной науке и сам в ней много трудясь (при этом он, в отличие от другого "варяга", харьковского "гостя" А. И. Белецкого, для украинских изданий сам писал на украинском языке), в то же время продолжал энергично заниматься и русской филологией.

Коренной петербуржец, В. Н. Перетц проработал в Киеве одиннадцать лет, потому что в России вакансий на университетских кафедрах русской словесности было намного меньше, чем докторов филологических наук, желавших их занять. Для него, как ранее для А. И. Соболевского и И. Н. Жданова, Киев был промежуточным этапом в общероссийской академической и университетской карьере. На Украине В. Н. Перетц во многом и ощущал себя "приезжим из столицы", и не давал другим забывать  о более высоком уровне российской столичной филологии. Имели значение и личные качества Владимира Николаевича. Был он человек острый на язык и не всегда свой язык сдерживал. И уж совсем не разделял присущее деятелям украинской культуры желание поддержать друг друга, этакую круговую поруку(во всяком случае, перед чужаками),нежеланиедруг друга критиковать и тенденцию к взаимозахваливанию – опять-таки понятные в тяжких условиях борьбы за национальную культуру в начале XX в.

Не разделял В. Н. Перетц и характерного для тогдашней украинской патриотической интеллигенции почти религиозного преклонения перед личностью и творческим наследием Т. Г. Шевченко. О том, в какомименнотоне обсуждалась шевченковедческая проблематика на заседаниях "Семинария…", косвенно свидетельствует фраза из статьи его члена Ф. П. Сушицкого, руководителем "Семинария…", несомненно, пристроенной в шевченковский юбилейный сборник 1915 года: автор считает, что его работа "має навіть, як побачимо, особисту вагу та велике значення щодо методологічних способів в справі чисто філологічної аналізи, якої давно потребує багатьох захоплюючий, але досі зовсім мало науково досліджений «Кобзар»" ("имеет даже, как увидим, свой вес и большое значение относительно методологических приемов в деле чисто филологического анализа, в котором давно нуждается увлекательный, однако совсем мало научно изученный «Кобзарь»") 24. Получается, что настоящему филологическому анализу "Кобзарь" Т. Г. Шевченко еще не подвергался! Ясно, что для представителей "просвитянского" направления в развитии украинской культуры это была ересь чистой воды.

Однако куда более серьезные причины для прохладного отношения к В. Н. Перетцу и его трудам была у тех деятелей украинской науки, которые голосовали за исключение его из АН УССР в 1934 году, и их единомышленников и учеников, руководивших гуманитарными науками в 50–70 годах и, собственно, принимавших решение, ходатайствовать или нет перед властями об увековечении памяти ученого в Киеве после его реабилитации.

По устному сообщению А. А. Назаревского, В. Н. Перетц пострадал за слишком близкие деловые отношения с украинским руководителем Н. А. Скрыпником, незадолго до того покончившим с собой. Это один из слухов, ходивших среди учеников ученого. В конечном счете, В. Н. Перетц был репрессирован за свою защиту автономии обеих Академий, членом которых он был, за противодействие упорному стремлению советского руководства к их, как тогда выражались, "партизации". Следует поставить точку над і и подчеркнуть, чтопротивником советской власти В. Н. Перетц не был, во всяком случае, в 1917–1922 годах. Во время гражданской войны он был даже представителем её в Самаре как председатель подоотдела охраны культурных ценностей при Самарском отделе народного образования, утвержденный в этой должности Самарским губернским революционным комитетом Советов рабочих и крестьянских депутатов в 1918 году. Ученый принял Февральскую, а затем и Октябрьскую революцию 1917 году еще и потому, что был внуком декабриста, гордился своим дедом и совместно с братом, Л. Н. Перетцем, издал в 1925 году книжку "Декабрист Григорий Абрамович Перетц". Ученый не эмигрировал, остался в стране, а против того, что ему не нравилось в казарменном  социализме, строившемся в России и на Украине большевиками, имел смелость протестовать.

Футурист Василий Каменский сказал когда-то смешную фразу: "Каждый поэт – анархист. А как же может быть иначе?" Осмелюсь высказать убеждение, что настоящий ученый не может не находиться в интеллектуальной оппозиции относительно власти, при которой он трудится: ведь если даже он разделяет политические и идеологические убеждения правителей, то, как правило, расходится с ними, вынужденно прагматичными, в представлениях о путях осуществления их общих идеалов. Это в том случае, когда философские и общественные идеалы совпадают…

Еще ранее, в исследовании-издании "Слово о полку Ігоревім – пам’ятка феодальної України-Русі XII віку" В. Н. Перетц высказывал идеи, совпадающие с концепцией "опускающейся культуры" О. Группе–Г. Наумана – настоящим жупелом для марксистской фольклористики25. Стоит ли удивляться, что уже в 1922/1923 учебном угоду у В. Н. Перетца отобрали в Ленинградском университете курс методологии истории литературы, а в 1925/1926 – и курс русского фольклора? Отобрали, как он писал об этом М. Н. Сперанскому в марте 1925 года, "ибо для этого нужен «спец» иного покроя". Ученый продолжает: "Теперь, вчера в заседании преподавателей русской словесности, бывшем у меня на дому, тот же субъект, который «завоевал» у меня методологию, некий Назаренко, заявил, что курс устной русской словесности (который я читаю с 1921 г.) – будет читать специально приглашенный из Харькова Зеленин < ... >. Таким образом ясно, что меня выпирают самым откровенным образом с помощью новых лиц. Истории украинской литературы, которую я читаю в текущем году, – на будущий год нет в плане…" 26.

В 1927 году В. Н. Перетц, возмущенный вторжением вульгарного марксизма в университетское образование, написал "ругательное письмо" заместителю наркома просвещения М. Н. Покровскому, перекочевавшее затем в ничего не решавшую РАНИОН (Российскую ассоциацию научно-исследовательских институтов общественных наук), где, как сообщал М. Н. Сперанскому автор этого протеста, «чесали затылки, но результатов никаких. Да,трудно молодежи запомнить такие «научные истины», как например «философ Платон черносотенец и идеи его вшивые», – как пишет Бухарин в своем популярном руководстве! И эту чушь должны зубрить… До такого позора и распятия здравого смысла мы никогда не доживали при «ненавистном режиме»..." 27.На следующий год Н. И. Бухарин был избран действительным членом АН СССР.

Украинские советские академики, членкоры, деканы 50-х–70-х гг., возведшие "сервилизм" и "преклонение перед «столичными» персонами" (В. Н. Перетц 28) в основоположные принципы своей профессиональной деятельности, не могли простить В. Н. Перетцу его "внутренней свободы" и реальной, а не на кухне и шепотком, политической и человеческой смелости. Однако для неприязни к этому настоящему ученому существовала у руководителей филологической наукой в Советской Украине еще одна мотивация, в профессиональном плане наиважнейшая.

В. Н. Перетц вполне мог применить к себе слова В. Маяковского: "Мой стих трудом громаду лет прорвет". Его фундаментальные труды перенасыщены фактическим материалом, в большинстве своем им же самим раскопанном в архивах, в интерпретации же он руководствовался новейшими достижениями тогдашней мировой науки, а тексты западных коллег читал в оригинале. В 50–70 годы преуспевающие украинские филологи издавали книжки, главным образом, спекулятивные, основанные на "марксистско-ленинском" переосмыслении материала, собранного предшествующими поколениями ученых. На предшественников репрессированного поколения если и ссылались, то больше для того, чтобы выругать их за следование неправильной "буржуазной" методологии. В этих условиях переиздание работ В. Н. Перетца сразу же высветило бы легковесность книг новейших академических корифеев, их оторванность от мировой филологической науки, а в публикациях некоторых их коллег-преподавателей – источники заимствований,непозволительных с точки зрения научнойэтики. Эти люди ведь думали, что созданная ими и скажем так, весьма малопривлекательная  "ученая" традиция будет вечной – как и власть коммунистов, которой они верно служили, а уничтоженные этой властью деятели культуры, пусть и "реабилитированные",навсегда останутся фигурами второго сорта–по-прежнему виновными во всяческих идеологических грехах, но великодушно прощенными своими палачами.  

Когда Украина обрела независимость, вчерашние интернационалисты стали едва ли не патриотичнее тех "буржуазных националистов", с которыми вчера боролись, а общая ментальность украинской гуманитарной науки соскользнула к традициям "Просвіти" начала XX в., для которой В. Н. Перетц и тогда оставался чужаком. Что уж говорить об этом петербуржце, когда П. П. Кононенко теперь и Н. И. Петрова, коренного киевлянина, "короля киевских архивов", автора пионерских "Очерков истории украинской литературы XIX столетия" (1884) и в конце жизни академика УАН, называет "зарубіжним вченим" 29! Однако именно сейчас, когда пусть во многом и декларативно, но "сектор свободы" у нас расширился,настало время восстановить справедливость в отношении В. Н. Перетца. Бронзовые доски приколотить легче всего, однако куда важнее переиздать его украинистику, при этом научно, с исчерпывающими комментариями. Таким образом и мост, наведенный в свое время академиком двух Академий между русской и украинской филологическими науками, не будет больше выводить на темные тропки невежества и забвения. Перестанет быть "Калиновым".  

А что ответить на вопрос, поставленный в заглавии предлагаемой статьи? Разумеется, "Краткий очерк…" – это и памятник русской филологической мысли, и одновременно – действительно, учебное пособие на все времена, в наше непростое время еще как необходимое "для преподавателей, студентов и для самообразования".

 

1Назаревский А. А. Из далекого и недавнего пришлого // Воспоминания о Николае Каллиниковиче Гудзии. – М., 1968. – С. 21.

2См.: Гудзий Н. К. Автобиография// Воспоминания о Николае Каллиниковиче Гудзии. – С.  136.

3 Адрианова-Перетц В. П. Начало пути. В киевском семинаре В. Н. Перетца // Воспоминания о Николае Каллиниковиче Гудзии. – С. 10–11.

4 Адрианова-Перетц В. П. Владимир Николаевич Перетц (1870–1935) // Перетц В. Н. Исследования и материалы по истории старинной украинской литературы XVI–XVIII веков. – М.; Л., 1962. – С. 219.

5Перетц В. Н., проф. Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в С.-Петербург 13–28 февраля 1911 года. – К., 1912. – С. 2.

6Перетц В. Н., проф. Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в С.-Петербург 20 февраля – 6 марта 1910 года //  – Университетские известия – 1910. – № 5. – С. 1–14; Перетц В. Н., проф. Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в Житомир 21–26 октября 1910 года. – К., 1911; Перетц В. Н., проф. Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в Полтаву и Екатеринослав, 1–9 июля 1910 года.  – Университетские известия – 1911. – №  2, с. 1–99; Перетц В. Н., проф. Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в Москву 1–12 февраля 1912 года //  – Университетские известия – 1913. – № 6. – С. 1–139 и др.

7Гудзий Н. К. Памяти учителя // Рус. литература. – 1965. – № 4. – С. 108.

8Адрианова-Перетц В. П. Начало пути. – С. 10.

9Перетц В. Н.Краткий очерк методологии истории русской литературы. Пособие и справочник для преподавателей, студентов и для самообразования. – Петербург, 1922. В дальнейшем страницы этого издания указываем в тексте.

10Перетц В. Н., проф. Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в С.-Петербург 13–28 февраля 1911 года. – С. 1.

11Адрианова-Перетц В. П. Начало пути. – С. 11.

12Адрианова-Перетц В. П. Владимир Николаевич Перетц (1870–1935). – С. 225.

13 Бушмин А. С.Методологические вопросы литературоведческих исследований. – Л., 1969. – С. 23.

14Робинсон М. А., Сазонова Л. И. О судьбе гуманитарной науки в 20-е годы по письмам В. Н. Перетца М. Н. Сперанскому // Труды Отдела древнерусской литературы. – 1993. – Т. 48. – С. 459.

15Перетц В. Нова метода вивчати казки // Етнографічний вісник. – 1930. – Кн. 9. – С. 191. В связи с политическими преследованиями работников Этнографической комиссии, издававших этот выпуск, он задержался в типографии, а во все экземпляры была вложена листовка с покаянием издателей.

16Перетц В. Н. Из лекций по методологии истории русской литературы. История изучений. Методы. Источники / Корректурное издание на правах рукописи. – К., 1914. – С. 138–140.

17Лихачев Д. С. Текстология: На материале русской литературы X–XVII веков / Изд. 2-е, испр. и доп. – Л., 1983. – С. 125.

18Мясников А.Проблемы раннего русского формализма // Контекст-1974. Литературно-теоретические исследования. – М., 1975. – С. 80.

19Там же. – С. 89.

20Университетские известия. – К., 1904. – № 11. – С. 21–22.

21Перетц В. Н. Из лекций по методологии истории русской литературы.  – С. 221.

22Чудакова М. О. [Комментарий к статье "Георгій Маслов"]// Тынянов Ю. Н.Поэтика. История литературы. Кино.– М., 1977. – С. 452.

23 Адрианова-Перетц В. П. Владимир Николаевич Перетц (1879–1935). – С. 222. В тексте статьиназвание газеты – "Отголоски жизни". Воспроизводим исправление рукой А. А. Назаревского в принадлежавшем ему экземпляре.

24С. Т."Дума" Шевченка і українські думи (До питання про стиль "Кобзаря") // Збірник пам'яті Тараса Шевченка (1814–1914). – К., 1915. – С. 83.  

25Перетц В. Слово о полку Ігоревім – пам’ятка феодальної України-Русі XII віку. Вступ. Текст. Коментар. – У Києві, 1926. – С. 67. Марксистскую критику концепции О. Группе–Г. Наумана см.:Петров В. Буржуазная фольклористика и проблема стадиальности // Советский фольклор /Сб. ст. и материалов: 1935. – 1936. – № 2–3. – С. 34–37. Впоследствии началась кампания против "аристократической теории происхождения эпоса", которую приписывали исторической школе В. Ф. Миллера.

26См.: Робинсон М. А., Сазонова Л. И. О судьбе гуманитарной науки в 20-е годы по письмам В. Н. Перетца М. Н. Сперанскому.–С. 459.

27Там же.– С. 464.

28Там же. – С. 462.

29Кононенко П. П. "Історія української літератури" М. С. Грушевського –  етап у розвитку наукового літературознавства // Грушевський М. Історія української літератури: В 6 т., 9 кн.–К., 1993. – Т. 1.–С. 22.

  




Коментарі

 


RSS 2.0 contacts home