Вхід для користувачів
 




19 травня 2012

Александр ПАВЛОВ: Две ипостаси «киевского киевлянина». Роман. Ч.3

Александр ПАВЛОВ: Две ипостаси «киевского киевлянина». Роман. Ч.3

В училище Тимофей готовил символическую композицию с явными реминисценциями из Вильгельма Котарбинского и Макса Клингера. Картина решалась в приглушенно лиловом колорите. На стене у его рабочего станка были развешаны эскизы: девушки и юноши на греческий манер - Имима вполне серьёзно называл их «древнегреческими римлянами» - в венках из рододендронов, играющие в серсо, обнаженные натурщицы с заломленными за голову руками, подготовительные этюды с фигурами атлетов, пригодных для изображения трубящих тритонов, выходящих с наядами из морских волн...

В его намерения входило показать в аллегориях Труд, Отдых и Красоту.

Светланский решительно ограничил количество тем, убедив делать центральную композицию с деревом и женской фигурой. - Прямо Тинторетто или Тьеполо Киевский, - не то браня, не то хваля, сказал он. - В ваших натурах, несмотря на энергичные жесты, кроется тайная, подтачивающая их болезнь. - Он привел свой излюбленный пример из коронации папы Льва. Десятого: мальчик, изображая золотой век, умер под слоем позолоты через несколько часов, раз кожа его не дышала. - В искусстве нет столь губительного климата, хотя просмотровая комиссия у вашей работы начинает тревожиться, кое-кто хватается за сердце. Профессор Адриан Прахов хвалил этюд “Голгофы”. - Тут же Светланский безжалостно стал обводить красной кистью ошибки в анатомии, дабы быть уверенным, что его замечания исправят. Если студент возражал, он убаюкивал его какой-нибудь историйкой, если упорствовал - обращал внимание на незнание технологий красок, на немытые кисти. - Хотите, научу! - И он вполне серьёзно переходил к обучению цеховым истинам. - Не оставляйте кисти в пинене или скипидаре. Сразу же после сеанса мойте их горячей водой с простым мылом и обязательно до черенков. Тогда они останутся эластичными и будут долго служить вам. - Умников конфузило незнание столь обыденных истин.

Как-то он обратился к своим питомцам: - Господа пионеры вольного духа! Повесьте свои уши на гвоздь внимания. Я пригласил просмотреть ваши опусы архитектора Владислава Владиславовича Городецкого на предмет употребления их в интерьерах жилых домов и ныне строящегося костёла св. Николая. Он остался удовлетворен их темой и качеством, на некоторых остановил внимание. Ряд творений рекомендовано показать Ижакевичу и иже с ним для росписи Всехсвятской церкви и трапезной в Лавре. На вашу работу он указал как на наиболее ему понравившуюся, - адресовался он к Тимофею. -  Все же  в костеле витражей и скульптуры больше, чем живописи. Так что потерпим с окончательными выводами. Он передал вам приглашение на Банковую 10, телефон 800....  Ну-с, - он щелкнул крышкою часов. - Пора и честь знать. Где Вы сегодня ужинаете, г-н Вакуленко? Не знаете? Я заметил, что вы относитесь к себе спустя рукава. Пойдемте в “Ротц”. Или нет, лучше завернём к Лаврухину. Я угощаю. Там программа в дирекции Назаренко. Заодно посмотрим прощальную гастроль знаменитого Петра Невского, а там уж насладимся искусством датского придворного чревовещателя Альфреда Кристена. –

 

Тимофей вынужден был греть руки в спущенных рукавах свитера, так как перчаток по бедности не имел. Хотя училище помогало красками, холстами, все же приходилось докупать самому. Случайные уроки рисования и подработки в Лавре существенно на дело не влияли. Милая Оксана урывала ему копейку на оплату обучения и жилья, но средств для жизни не хватало, как не пляши.

Он попрошайничал по различным «Обществам содействия» - там было достаточно своих нахлебников; из государственных учреждений он уходил с носом; пробовал устроиться к Маркову в ателье «Виды Киева и др. открытки» - его отослали. Он уподоблял себя авиатору, терпящему бедствие на воздушном шаре. Выбрасывающему по мере приближения к земле балласт, провизию, даже часы.

Тимофей написал отцу и Голомбиевскому письма с просьбой помочь деньгами. Ответы пришли неутешительные.

Лукаш обратился в земство с прошением о вспомоществовании сыну для продолжения изучения живописи... в виду наступающего малокровия... и т. д. и т.п. Однако земству нужны были кузнецы и учителя, а не богомазы. Кроме того, жизнь становилась все хуже и хуже: труднее стало сбывать хлеб: евреев-скупщиков (кровососов трудового народа) не пускают в села, опасности подстерегают на каждом шагу - в Полтаве убит генерал Полковников, разграблен магазин Тесленко, где раньше работал Тимофей.

Голомбиевский отказал, ссылаясь вполне резонно на необходимость содержания  большой семьи и мизерное жалованье почтового чиновника третьего разряда. Его постигло большое горе: сын Илья умер 8-и месяцев от роду: нянька перекормила кашей, а врачи не распознали болезни. Все успели привязаться к мальчику. Соседи в Корсуне  говорили: - Какое дитё! Оно так умело ценить и уважать своё родителэ... - В постскриптуме он просил передать привет М. Старицкому и А. Кошицу, повидать  в “Просвіте”М. Садовскую и поклониться Борису Гринченко на Маринино - Благовещенской 67. В отдельном абзаце он порицал роспуск Думы.

Однако же это не помешало ему, к удивлению Тимофея, послать телеграмму начальнику Главных управлений почт и телеграфов, в которой Голомбиевский «усерднейше просит меня повергнуть к стопам обожаемого монарха чувства беспредельной любви и верноподданнической преданности по случаю счастливого избавления Его Императорского Величества Государя Императора от грозившей ему  в Царском Селе опасности»...

Тетя Юзефа скучала по нему, беспокоилась, что его выдворят из училища. В домашних новостях сообщала об Александре, Сане, у которой рентгеновские лучи обнаружили “очаг” в легких - печальная, должно быть, наследственность; о нападении бандитов на дом соседа Хайма Шинкарева - помнишь, того, которого нашли в канаве упившимся по случаю дня рождения дяди Николая. - Крики несчастного спугнули нападавших, он отделался ножевыми ранениями. Но сколько волнений всем пришлось пережить. Правда, когда отряд ингушей в 50 человек, находящийся в Корсуне, во главе с исправником проехал по близлежащим селам, то это подействовало на крестьян отрезвляюще и прекратило брожение. В письме тети не было знаков препинания, с годами она перестала ими пользоваться.

Киев был театральным городом. Помимо трех основных театров имелось множество частных студий, экспериментальных трупп, сезонных антреприз, любительских подмостков и клубов по роду профессии. То было средоточие страстей и лицедейства. Витольд в письме советовал искать заработок, а не клянчить стипендии и пожертвования.

 “Просвіта”находилась в Троицком народном доме в трех минутах ходьбы от жилья студентов.

Мария Садовская, тяжело перенесшая недавно потерю мужа, устало выслушала Тимофея. - Не надо никуда ходить, не надо ничего искать, - сказала она. - Всё наше - возле нас. – Удивительно, вблизи она казалась величественней, чем со сцены. - И зачем же в статисты, ведь вы художник. - Они прошли через хореографический зал с зеркальными стенами и поручнями вдоль них к выходу на сцену.

- Василь, - гулко и внятно позвала она. Появился стройный кудрявый брюнет с умным напористым взглядом. Тимофей узнал архитектора и художника Кричевского. Младший брат его Теодор учился живописи в Академии Художеств у Рубо, а сейчас велением Великой Княгини Елизаветы Фёдоровны находился в Лондоне на коронации принца Эдуарда для натурных зарисовок. Это была одна из родовитых полтавских семей, поборников украинской идеи. - Ты спрашивал помощника для «Властелина» и «Зимового вечора». - Тот зажал в кулак висячие усы в знак согласия. - Вот и хорошо. – Она обернулась к Тимофею.  Тимофей по-гимназически шаркнул ножкой и поклонился. Его взяли.

Пример заразителен. Анатоль сразу же поступил к Соловцову и на зависть, едва ли не в тот же день был ангажирован в «Жизни человека» с Верой Юреневой в роли жены “Его”. Имима пристроился помощником декоратора в “Медведь”.

Тимофей расписывал задник, изображавший вид Севильи. Писал, как картину, сверяясь с эскизом. Василь остановил его. - Надо рассчитывать на зрителя зала, а не на посетителя музея. Пишите обобщенно, локальными цветовыми плоскостями. Не бойтесь резких сопоставлений - свет и расстояние выправят преувеличения. Оценят холст там, - он указал в темный провал зала.

Кричевский принялся обсуждать с актером Курбасом интродукцию и появление донны Анны на кладбище. Во «Властелине» актер выполнял роль режиссера. Скоро должна была начаться репетиция с Заньковецкой. Курбас стал прорабатывать пластику выхода, удивительно красиво двигаясь, подчиняясь внутреннему ритму замысла. Он без слов пел монологи, воплощая их в магические жесты.

Тимофей пленился Марией Заньковецкой в «Украденном счастье». Божественный тембр её голоса и интонаций, когда она, запрокинув голову, делает роковое признанье возлюбленному: - І моє вкрадено, голубе мій! І моє серце розбито, і мене з нелюбом спаровано! З туманом отаким, що з ним ні в кут, ні в двері, що з нього люди сміються, що хіба хто не хоче, той з нього не глузує! А ти ще дорізати мене хочеш! - Однажды актриса прошла мимо него. Она заполняла собою весь мир. Ошеломленный юноша опустился на снег. Он пошел, наваливаясь на талые следы её фетровых бот тяжелой командорской поступью, на мгновенье испытав нечто близкое любовному слиянию. - Аполлона волшебный звук арфы ваши слова. - Тимофей вознамерился написать её портрет в полный рост, не без влияния серовской Ермоловой. Заньковецкая уделила время позированию для набросков, не интересуясь затем результатом.

Пришёл посыльный - актриса от репетиции отказывалась болезнью.- А я думал её сегодня заковать в символ. Передайте наши сожаления, - сказал   Курбас. И про себя добавил: - Претензий больше, чем у Сары Бернар. - Он знал, что втайне артистка противится его режиссуре. От меланхолической улыбки его исходило тихое обаяние гениальности. Тимофею нравился человек, способный вести многообразные работы и решать задачи самого различного свойства.

Тимофею отвели малую хоровую под мастерскую. Три узеньких окошка выходили на север с видом на церковь. Он принялся писать всех подряд: от капельдинера до директора труппы с энергией новообращенного. Портрет красивой актрисы Затыркевич - Карпинской в три четверти оборота все сочли удавшимся. Она запросто забегала к нему в мастерскую поделиться новостями. А то просто излить душу. Во время сеанса она погружалась в сомнамбулическое состояние и слегка постанывала.

Саксаганский, увидя себя в мерлушковой шапке и вышитой сорочке, выкатив рачьи глаза, выдохнул: - Вот, оказывается, я каков. Или такова мода на меня? - Плутовато прищурился. В душе он видел себя на фоне Днепра, “ланів широкополих”в образе кобзаря - вещуна.

  Курбас отказался позировать, ничего не добавляя к “нет”.

 

В оперном театре уже больше года работал Иван Таврадзе, приятель Тимофея, студент из скульптурного класса Федора Балавенского. Родословная его восходила  к немирным кавказским князьям, переселенным Николаем Первым на полтавскую землю. Он поступал в театр статистом, одновременно подрабатывая в Бергонье, и дефилировал с мимансом вверх и вниз по Фундуклеевской, едва успевая переодеться для разных пьес. К нему уже начали поступать заказы. Певцы знакомили его с лучшими художниками и актерами. Брыкин, антрепренер, в нем души не чаял.

Во время гастролей ему позировал Шаляпин. - Он и вблизи богоподобен. Какой разворот шеи, одухотворенные черты лица, стать. Когда он вступает “Скорбит душа”, ты ощущаешь собственную душу... Он во всем натурален. - Иван рассказал, как Шаляпин (он наделял его эпитетами могучеданный, громоподобный и прочими сложносоставными определениями из “Илиады”) потребовал для своего Сусанина настоящие лапти и армяк тех времен - верность деталям усиливает образ! - Армяк затем носил в Лондоне как пальто российского покроя. А какую дает трепку распорядителям, режиссерам, дирижерам! Эта требовательность и есть уважение к искусству. - Армяк как пальто, еще куда ни шло, - отозвался Кричевский. - С лаптями дело похуже. Право же, они ни на йоту не приблизили Шаляпина к подлинному Сусанину, как ни один прерафаэлит не повторил самого Рафаэля. А что, если бы ему понадобилась прическа Клеопатры?.. Но этот мужик умеет унижать толпу. В его приезд скопление народа растянулось от вокзала до Оперного. Он ехал на огненной колеснице. Я был захвачен, махал рукой, кричал. Просто ужас какай-то! -

  Курбаса тоже занимала тема влияния искусства на толпу.

Читали с подмостков «Фею» Максима Горького. Возможно, желательный для прекрасного факт в искусстве. Стихи дрянные, но возбуждают бунты, обструкции, угрозы... Создавать искусство для толпы – право последнее, дело. - Но, простите... Горький...- В Америке его (Пешкова) спросили - Вы говорите по-французски? – Ответ, достойный автора «Буревестника»: - Мадам, я говорю только правду. -

- Вот, что меня раздражает в природе актера: - успех, успех, любой ценой! А ведь успех неприличен, признаем это. - У хореографа Выхованца при этом глаза полезли на лоб. - Какого же черта мы здесь орудуем? Льстим, фарисействуем, фиглярствуем! - Театры стали больше заполняться, купцы приобретают произведения живописи, дантисты коллекционируют антиквариат...- Это уж слишком. Чему мы, по-вашему, служим?! -

- Взгляните, - засиял взглядом Кричевский. - Все присутствующие с полтавской земли! - Общество польстило себя мнением, что только на Полтавщине сохраняются подлинно народные традиции, «чистота мови і звичаїв, посуд, вбрання»... А сколько знаменитостей, только начни: Гнедич, Виттегштейн, Гоголь-Яновский...- Кстати, новость - великому украинцу закладывают памятник на Пречистенском бульваре в Москве. - Лишь бы не в Полтаве. - Все рассмеялись и сдвинули бокалы за Ивановы тайные мысли.

Дирекция Дуван-Торцова при  театре Соловцова набирала статистов для «Живого трупа». Анатоль тащил Тимофея за рукав. - Ну, где ты ещё увидишь такой ансамбль:  Тарханов, Юренева, Ходотов...-

Тим пришел  в театр с гитарой и очаровал Веру Юреневу. По её просьбе Тимофей исполнил «Не вечернюю». - Браво, брависсимо, - поаплодировала она указательными пальцами.

После этого Дуван-Торцов давал ему место гитары в дивертисменте, а то и в парном аккомпанементе гастролерам.

Однажды он аккомпанировал Наталии Ивановне Тамаре несколько цыганских плачей. Следом исполнения “Хасиям, мрэ дадорэ” она обняла его на сцене под аплодисменты публики. Интонации его аккомпанемента использовал солист на арфе Андреев. После концерта компания ужинала в ресторане “Гранд Отель”. Играл цымбалист Лика Стефанеско, его жена, красавица – румынка, подсаживалась к столу. Пьяный оперный баритон Саша Ермаков целовал руки у женщин вперемежку со своими. Тимофею прочили будущее.

 Он не пропускал выступления цыганских ансамблей Крамолина - Кручинина в Шато-де-Флер, или же, взяв в магазине Идзиковского билет, направлялся в Купеческое собрание слушать Варю Панину, тешить и тревожить душу. Анастасия Вяльцева нравилась ему куда меньше, хоть и была красотка. Медленное опереточное выпевание, голос с повизгивающими зависаниями раздражали музыкальное чувство юноши. Конечно, было в ней очарование покорности роковой любви. Он не удивился бы, узнав, что у воинов хранится в медальоне её миниатюрный портрет.

 Полосу неприятностей открыла премьера «Властелина», которая была встречена шиканьем. Критика писала: - «Развратный фарс, декадентские пошлости и революционные завывания даже на сцене «народного дома», построенного на казенные деньги на городской земле». Курбасу пришлось уйти из театра, на Кричевском отыгрывались любители «потёмкинских деревень», проутюжили цветовую гамму Тимофеевых декораций.

В училище он бывал нерегулярно, наезжая в дни консультаций профессора. Его более не возбуждали ни сам мифологический сюжет картины, ни его трактовка.

В газетной статье, подписанной инициалами, снова клевали Светланского: «Картина де и слабо написана и плохо нарисована». Тимофей возмутился: - только дилетант может разделять создание картины на два процесса. Светланского утешали Котарбинский, Вржещ и Рашевский. - Не любит меня критика, - беззлобно и беззащитно печалился тот. Тимофею он попенял за отсутствие. - Брат вашего патрона Теодор получил первую премию в Лондоне. И здесь вот, на выставке в музее Императора Николая Второго разбушевался, требуя расширения украинской тематики в работах студентов училища. Словом, скандалил, и вам досталось.- Тимофей отправился в мастерскую «продвигать» работу.

Однажды в коридоре училища  он столкнулся с сестрой Ирэны. Едва взглянув на Тимофея, не проронивши ни слова, она прошла в канцелярию. Вскоре она вышла в сопровождении Лидии Александровны, проводившей её до лестницы. - Зайдите! - на ходу бросила секретарь.

- Ирэна Денбновецкая у нас больше не учится. Её сестра забрала документы. Вам записка. - Она подала конверт. «Коханый мой», - писала Ирэна. - «Мы больше с тобой не увидимся. Родители забирают меня в Закопане, в легочный санаторий, где я проведу Бог весть сколько времени. Скорее всего, я умру. Прощай».

- Она изменила мне, она меня предала, - повторял Тимофей, пряча за несправедливостью своё отчаяние.

Затем нахлынули воспоминания.

В солнечный день в Ботаническом университетском саду они готовились к экзаменам. Ирэна перелистывала страницы, белая волна света вспыхивала на её лице и шее. Её пурпурный наряд, как розы, рдел на вешней траве. Тимофей примостился у её ног. На него вдруг нашло: - Единственная моя. - Он прикоснулся губами к прозрачной мочке её уха. -  Мое сердце бредит тобой. Я изнемогаю от любви к тебе. - Он стал целовать её. - О, Тимош! - склонилось её признание. Она обвила его шею руками. - С первой минуты ты показался мне моим суженым. Как ты смугл, как ты красив! - Они бродили по аллеям и мечтали о невозможном.

В Николаевском сквере, уже открытом для посещений, гуляли няни в белых фартуках с разряженными детьми. Их вид вызывал у влюбленных нежное чувство. К девяти сад закрывался, и они прохаживались по Терещенковской. Жёлтые снопы света вырывались из окон на тротуар. Кто и какой жизнью живет за ними? О, это наверняка люди родовитые и незаурядные! Он никогда не обратил бы внимания, но она заметила, что большинство домов в университетском квартале имеют цокольный этаж. Отчего, как и сам университет, кажутся вросшими в землю.

Особняки Терещенко освещались роскошной гирляндой фонарей, фигура с распластанными руками держала сияющий факел. На углу Бибиковского  бульвара у дома Ольги Ханенко стояли экипажи и авто. Ирэна представляла, как она, блистательная, заходит в этот дом, швейцары берут у неё шубу и обувь; она поднимается по парадной лестнице в центральную залу; распорядитель вечера объявляет её имя. - Ха, да он и не выговорит «Денбновецкая». - Она топала ножкой от досады, будто все происходило в  действительности.

Тимофею припомнилось: опушка Голосиевского леса, раннее утро. Городовой с кисетом, сторожащий обнявшихся в последнем объятии нарядных   юношу и девушку, уже припорошенных снегом. Они ушли из жизни, будучи совершенно счастливыми, - так значилось в оставленной  записке. - У них прекрасные улыбки, они оставили нам свое счастье, - странно кося на Тимофея, прошептала Ирэна. То, что у другого выглядело бы высокопарно, у неё звучало естественно. - Кому счастье, а кому и горе, - просипел городовой, ожидающий  экипаж, увозящий трупы. У него ныли зубы и щека, раздутая флюсом.

Сейчас главным чувством Тимофея была бесприютность. 

Он пробовал по памяти написать портрет возлюбленной. Не удавалось. А ведь он представлял каждую её черту, излом губ, выраженье глаз...

Он  показал портрет Александре Александровне.

- Вы перегружаете объём деталями. У вас не портрет, а симметричная инвентаризация глазных впадин, ушных раковин, крыльев носа. Необходимы обобщенные красочные эпизоды. Перешагните объективность - на время выпрыгните из себя - и попробуйте стать индивидуальностью. - Но природа - великий мастер - устроила именно так, и великие мастера умеют изображать красками то, что ею дано. -  Прежде всего они выявляют свойства краски. - Но также единственность модели, передавая её сходство, - возразил Тимофей.

Экстер помолчала. Затем, подражая детям, произнесла:

 

Точка, точка, запятая,

Минус, рожица кривая.

Палка, палка, огуречек -

Вот и вышел человечек! –

 

Попробуйте изобразить желаемое в подобной схеме. - И огорошила: - Примеры найдете у Рембрандта, Эль-Греко, Брейгеля. -

Тимофей последовал её совету и вскоре нарисовал девушку поразительно похоже. Часами он простаивал у «Инфанты» Веласкеса, «Мадонны» Перуджино, натюрмортов Сурбарана у Ханенко и убеждался, что живопись находится в согласии с натурой. - Погружение предмета в необходимую среду его обитания и есть высокий реализм. Но у них он достигает выверенности знака, они закодировали своё пластическое волеизлияние. Вот в чем их сила. - Разговаривая, Экстер не прекращала работу. Тимофей следовал за ней на кухню, где она готовила, сидел поодаль у мольберта в студии. - Но чтобы передать то, что требует передачи и стремится вырваться из хаоса (то есть вечное, субстанциональное), разнородные элементы должны войти в единую систему. Такое сведение внутренних явлений к формулам, состоит из знаков того же свойства и, следовательно, переход к чистой форме достаточно условен. -

- Все это сверхчертовщина, теории третьего глаза и четвертого измерения, - отмахивался Григорий Матвеевич. - Вот как у Пушкина хорошо: рябина, косогор, забор...- Но ведь важно нечто, а как писать, - вырвалось у Тимофея. Светланский пожевал губами. - Вот вам мой совет, юноша. Перестаньте знаться с этой публикой. Хотя бы на время. Ни к чему хорошему это не приведет. - Но что удивительно, на вопрос, как же выразить в образе чувство, - ответ его почти совпал с советом Экстер.- Сначала  прощупайте модель в  карикатуре. -

На выставке в Биржевом зале Тимофей наткнулся на картину ученика И. Репина под названием “Из жизни”. На холсте была изображена ничком лежащая девушка и двое её убийц. В картине проглядывались академические позы натурщиков, существующие разрозненно, грубые промахи в построении, блеклый цвет...  Ужасное полотно! Критика отметила его похвалой за правду жизни.

С этим нельзя было согласиться. Автора привлек исключительно литературный мотив. И вот трагедия жизни обернулась на холсте фарсом. Понятно, это не входило в его намерения. Просто не смог.  Ошибся в композиции? Вовсе нет. Он срисовывал внешность, не опираясь на внутренние автономные законы изобразительного искусства. Он не понимает, что есть в этом искусстве феномен, необъяснимый словами, неподлежащий логическому толкованию. Кажется, Канту принадлежит мысль о том, что разумом Господа не познать. И искусство также, простите за дерзость. Вообще литература врет чаще, чем живопись и музыка. Если бы мы не были уверены, что в живописи заключен наибольший духовный потенциал, разве мы занимались бы ею?

С передвижной выставки явился Исаак. - Я насчитал, кроме этюдов по Италии, только по Малороссии 22 утра, 90 вечеров, 15 тихих уголков и пр. Нет, для г-д Маковских, Пимоненок, Васильковских, Бахтиных фотография  - кость в горле. Конечно, “Стенька Разин” Сурикова - это сильный образ, - поспешил он добавить.

Затем он показал ряд фотопортретов и пейзажей. Снятые с 19-ти точек панорамы Киева, они отражали точную картину местности и были безупречно закомпанованы. Сочный тон, нежное сфумато очертаний производили художественный эффект. Сельские пейзажи впору было демонстрировать как картины. - Живопись потерпела фиаско с изобретением братьями Надар  дагерротипа. Пластинка со слоем галогенного серебра заменила картину и вполне удовлетворила любопытство мирян к изображению. Здесь явно видно, что свет всему голова. - А как же быть с цветом? - не сдавался Тимофей. Исаак объяснил, что в однотонных открытках тремолирует цвет. - Если снимок серый - вокруг предметов вибрирует дополнительный из лиловых, если в основе сепия - то голубоватый и т.д., по всем правилам круга Шеврейля. Но с изобретением цветной фотографии отпадет надобность в кисти. - И он затаенно-мстительно приумолк.

- В этом и была великая революция  импрессионистов, - торопясь на вокзал, говорила Экстер. Она уезжала в Париж. - Они боготворили тональные вариации. Это была затея со свето-цветом. Но уже Гогена стошнило от работы с дополнительными цветами, и он стал вводить контрасты. Похоже, нечто подобное мучило Веронеза - преобладание одного элемента над равнозначным ему другим создает напряжение и движение в пространстве холста. Цветовое окружение, в котором каждый в отдельности цвет грязен, создает золото. - Они обменялись рукопожатием.

Подумать только, всего несколько лет назад и Гоген, и Сезанн были живы! Эта мысль не давала Тимофею покоя. Его доморощенные потуги жалки, а где-то пляшут сферы, сверкают миры, созданные титанами, падшие ангелы, пораженные недугом творчества, обнажают сокровенные скрижали. Он развернулся на одной ноге. А, может быть, и он носит в себе какое-нибудь откровение, и полтавские степи шепнули ему напутное?

Несколько сеансов Тимофей с Исааком работали этюды на Подоле и Липках. Яростная пульсирующая форма ландшафта поразила тихого еврея. - Эти этюды пережили Апокалипсис, вселенский потоп. - Он поставил рядом свои холсты: шов к шовчику, латка к латочке - добротная портняжная выучка. Однако ремесленная праоснова штрихов создавала нужный эффект в результате неких  реминисценций. Поэтому все согласились с его истолкованием.

Исаак вынул из «сердечного» кармана фотографию Ирэны.- Возьми в подарок. Будем надеяться, что с ней всё в порядке. -

Напоследок он поделился своими тревогами. Началось с Шато - де - Флер. Инспектор типографской и книжной торговли в Киеве А. Никольский, форменный дундук, велел снять плакаты неприличного характера. Кроме того, наложены денежные штрафы на шестерых торговцев картинами порнографического содержания. Дело приняло дурной оборот, начался настоящий процесс. Полиция каждую обнаженную грудь объявляет порнографией, проверяет негативы. - Правда, - посмеивался Исаак, из вещественных доказательств осталось сначала 90 из 100, а до верхней палаты дошло всего одно...- На этом, кажется, и затихло. Но какая нервотрёпка, и потом, кто же и когда проведет границу между порнографией и эстетикой?

Тимофей навестил Ивана Таврадзе, будущего скульптора. Тот уже сейчас считался таковым, проворно лепя барельефы: - головы актеров и бюсты актрис. Жил он припеваючи и слыл общим любимцем. В нем была мягкость и всепрощенье счастливчика.

Иван вылепил аркадскую сценку: внук обувается в башмак деда. Прелесть какая, восхитительно. Как тепло на душе от этой идиллии. А вот у Тимофея отчаянье на душе, форма не дается ему. Иван отвлекся от лепки - всё, мол, образуется, надо много работать - Форма окрепнет, наполнится содержанием, отстоится... Тему будешь вести ты, а не материал и не метафора.

Тимофей заговорил о взаимодействии объёмов, о воздействии разнообразных форм - треугольника, призмы, цилиндра, куба. Сослался на Сашко. Иван адресовался к древним. Разве плох «вытягивающий занозу» или «дерущийся с гусем»? А Сашко он помнит, сидел за одной партой в гимназии Валкера. Тот слыл скандалистом.

Но дело не в этом. Брыкин пригласил в театр декоратора Эвенбаха, состоящего при петербургских сценах и пр. Он привел с собой г-на Лютке, гл. декоратора рижского театра, специалиста по свету. - Цветная светопись - ведь это живопись?! И заработок приличный! - Иван обещал все устроить.

 

Тимофей соприкоснулся с киевской богемой.

Эта публика состояла в основном из неучей, выгнанных из всех учебных заведений, перепробовавших с десяток служб, непригодных к дисциплине труда. Полу - поэты, полу - художники, полу - актеры - они не знали на каком поприще себя проявить

В училище эти томные, праздные люди сомнамбулически замирали перед холстом с едва намеченным контуром постановки. Постепенно внутреннее возбуждение начинало лихорадить их лица. Они бурно со стоном набрасывали неперебродившие краски на полотно. Эта фуза, по их убеждению, содержала спонтанность мига, неуловимость мгновения и даже благодать прозрения. Едва взглянув на копошащихся рядом бурсаков, всех этих отпрысков разночинцев и крестьян, они испарялись и неделями не появлялись на сеансах. Профессура только и ждала семестровых просмотров, чтобы выставить их из училища.

Тимофей сторонился подобной публики из брезгливости, пока одна эмансипированная барышня на спор не села позировать обнаженной вместо занемогшей натуры. К капризному характеру прилагались убедительные аргументы. Юноша признал свое заблуждение, оценил загадочность натуры, роковой демонизм страстей и лестью добился знакомства с компанией, весьма честолюбивой и дерзкой. Причалил, так сказать, к мысу Радости, к скалам Печали.

Тимофея они считали провинциалом из-за суетливой предупредительности и надежности в выполнении обещаний. При нем многозначительно умолкали. Высмеивали его за посещение тренировок французской борьбы в обществе “Сокол” на Мало-Васильковской. Его природная правдивость противоречила их показному апломбу и нарочитому высокомерию.  Их интересовали разговоры только о них сам их, остальные темы пресекались. Целью каждого из них было стать кумиром, добиться успеха и обожания хотя бы ценой кокаиновых озарений. Молодые люди размалевывали себе лица гримом, мазали фиксатуаром волосы и с клубных сцен утробным голосом с завыванием вещали поэзы.

Творцы с высокой репутацией не обращали на них внимания, на театральные сцены их не пускали. Они сами регламентировали свою жизнь вплоть до добровольного ухода из неё.

Наглотавшись уксусу, чтобы погребальная бледность покрыла лицо, кутаясь в цветастую шаль, с жестами «под Кассандру», почти невидимая в пригашенном свете, барышня читала:

 

...И рядом лик её иконный

Хранил в чертах греховный тлен.

И орхидеи полусонно

Роняли звуки кантилен...

 

 

И когда лиловый пожар души озаряет хорошенькую головку, жемчуг зубок, розовую неистовость губ, то патина греха выглядит прелестно. Милая барышня в гимназической форме, как гром среди ясного неба, гнет матюг.

Излюбленным местом сбора был подвальный кабачок под Городской Думой. Там торговали бочковым дешевым вином, взятым на привозе, и сыром.

Кумиром этой компании был некто, мажущий лицо сажей и называвший публику сволочью. Им восторгались, отравлялись неразделенной любовью и страдали при этом вовсе не искусственно. То, что капельдинеры выпроваживали его подзатыльниками из зала, где он хотел свернуть бинокль с кресла для продажи, нисколько не умаляло обожания.

Этот их идол изъяснялся заученными афоризмами, у него было достаточно времени, чтобы придать им остроумную форму. Он был жеманным фигурантом и набрался замашек у больших актеров, которые выдавал за собственные манеры с бесстыдством вечного статиста. Обладал цепкой памятью, хранившей массу стихов и монологов, которыми покорял простушек из провинции. Не робел он и перед феминистками.

Какие – то свои рассказы ему удалось пристроить в газетках,  обычно прогоравших после нескольких номеров. Ему приписывали верлибры такого толка:

 

Несмотря на то,

Что

У меня есть краюха хлеба,

Сигарета и

Желание

Вас обрюхатить,

Жизнь проходит

ЕЖЕ-

ДНЕ

ВНО.

 

Звали его Леонид Верстоцкий, он был поляк. Где жил Верстоцкий, чем занимался, - никто не знал.

Целые дни он просиживал в ресторанчике, нацепив поношенный фрак  со светлым цветком в петлице и безумно скучал. Набеленное лицо его выражало тоску, а надменный взгляд выдавал претензии непризнанного гения. Иногда он листал Метерлинка без начала и конца из серии «вагонной» литературы. На подоконнике стоял цилиндр, а в нем ноты и стихи собственного сочинения.

Сначала он подавал Тимофею для приветствия два пальца. Но когда узнал, что тот - художник в театре, куда его и на задворки не пускали, рукопожатие его окрепло. Он признался, что неустанно ищет выхода из бедственного положения.

Они сблизились, если так можно назвать отношения  с человеком, после ночевки которого обнаруживаешь пропажу вещей, книг и мелочи из карманов. Петрицкий брался наказать его тростью, но Тимофей запретил. При встрече Лёнька отводил глаза, но Тимофей и виду не подал и пригласил его на “Сельскую честь” с участием Литвиненко - Вольгемут. После спектакля он нашел Верстоцкого плачущим, закутавшимся в занавес. В ярком свете прожектора лицо его напоминало маску скорби - изгибы бровей, морщины печали, сникшие окромки губ. Тимофей не мог припомнить, кого из персонажей карнавала он напоминает.

Вскоре образовался свой круг. Души женщин раскрывались, когда Тимофей брал гитару. «Цыганщина» входила в моду.

Верстоцкий подпевал и сам брался исполнять. У него был карманный голос тембра высокого баритона и отличный слух - он был музыкален. Не зная нотной грамоты, этот смельчак сочинял простенькие мелодии, выстукивая их одним пальцем на фортепиано, доводя до исступления окружающих. Фантазер грезил невиданными закатами, неоткрытыми пылающими морями. Он увлекал от человеческого убожества в неведомые страны. Часто это был мир фантошей, марионеток и танцовщиц, мир исковерканных душ. Он не боялся окунуться в уродство.

Был он добрый товарищ, безотказный компаньон, выпивоха и бабник большой руки. - Кипите чаши, девы улыбайтесь! - Он всегда добивался чего хотел, не брезгуя, что называется, воспользоваться случаем. С дамами не церемонился.

В один из вечеров Леон обхаживал начинающую актрису. Называл её гурией, райской девой, то сотворял из неё одалиску в шальварах, бурнусе, тюрбане, то  заворачивал её в лилово-зеленые одежды в знак отречения от белых одежд целомудрия и  горькой нежной порчи сладострастия. - Ах, - восклицал он. - Я изнемог, я окоченел! – Тут же слагал гимны лиловому цвету- цвету возбуждения, мрачного исступления, погребального вожделения, совращения на могильной плите. - О, все это символы и приманки смерти. Познать и забыть - тоже победа!.. Нет, - с рыданием  в голосе и изломанным жестом замирал он, - мы позволяем себе любить горечь этого цвэ-э-та. В нем не только сиреневые сумерки, но и розовая дымка рассвета, и фиолетовая кайма безрассудства. Солнце оплодотворяет пурпур его утра.

Потом на кухне целовался с актрисой. У Тимофея ненароком вырвалось: - Я опоздал и как жалею! - Ленька, похохатывая, снял с вешалки пальто барышни (она истерично: не называйте меня так!) - и уже развернул его, чтобы подать, но вдруг заявил: - А ведь пальтишко-то ветром подбито. - И отказался от провожания. Так девушка и ушла, запахнув пальтишко на нежной груди, а ведь жила где-то в урочище Соколиный Рог, ближе к Верхнему Клову. Не меньше часа ходу, да ещё в ночную пору.

Как-то он рассекретил, что, подделав ключ проводника железной дороги, приглашает девиц в купе отстойных вагонов и очень романтично проводит время. Вокзал в духе староанглийской готики навевал представления о странствиях, романтических приключениях. Это было похоже на похищение, бегство от условностей и привязанностей. Женское сердце вверялось рыцарю - шотландскому эрлу - или, наоборот, проникалось жалостью к обездоленному хрупкому страннику Педролино, юродивому в котелке и фраке на голое тело. Казалось, наступает Судный день, и вдруг спасительный билет в Сингапур, либо в Палестину - Входите! (С клекотом в горле). Поднимались по ступенькам в вагон,  листали страницы своего упоительного романа при свечах, пока те не догорали. Клубился туман, в нем радугами плавали взвеси угольной пыли, истлевала заря.

Так длилось, пока обходчики не намяли ему бока. Но это не отвадило его от ночных авантюр, он нашел способ задобрить обслугу. Леонид был жилист, вынослив и неутомим в преследовании. И если бы не стал артистом, то быть бы ему Видоком парижским.

- Каждая кгасивая женщина оставит цагапинку на сердце, - манерно растягивал он слова, грассируя. О, это был прирожденный бродяга, мужественный вахтенный. Бездомное - бездонно, где-то он это слыхал.

 

В биллиардной Голомбека им всегда были рады. Верстоцкий играл превосходно, и часто, не находя партнера, составлял партии с маркерами. Играл он и на деньги в ресторане “Пассаж” на Львовской площади. Однако игра проводилась незаконно, без разрешения властей, и он попал в крупный штраф.

Тимофей также недурно разыгрывал пирамиды и американки. Игра собрала зрителей, участники прихлебывали абрау - кюрсо.

Сама собой явилась мысль отправиться на улицу Ямскую, в черте южной окраины горда, где были расположены веселые дома.

Пройдя Полицейским садиком, они спустились в “Яму”. Ряд исполинских тополей обозначал улицу, совсем темную и безлюдную, если бы не свет тускло-красных фонарей над входами нескольких домов. Мимо мазаных деревенских хат подошли к трехэтажному дому, респектабельному и безликому. Стая бродячих собак с оголтелым лаем выбежала из подворотни напротив.

Загремел засов, их впустили. Из полутьмы прихожей с бельмами зеркал они попали в довольно большую залу с дверьми, ведущими в помещения для интимных встреч. Они были задрапированы портьерами цвета гнилой вишни. Местами  вылезшая  ткань желтела и морщилась, как старческая лысина. Стоял запах дешевой пудры, прелых тел, надушенных ландышем “Иллюзион-Драль”. На диванах у стен сидели проститутки с набеленными, как у актеров, лицами - ужасные маски в неверном свете лампочек, обернутых красной кисеей. Над ними висели выцветшие литографии со сценами в сералях, где обнаженные одалиски играли у фонтанов с ручными пантерами.

У облезлого фортепиано пьяный вдрызг тапер пытался сыграть мелодию - Пойду в аптеку, куплю там яду, - визжали шлюхи с оголенными плечами и руками. На платьях подмышками у них проступали пятна пота.

Навстречу посетителям приблизилась пожилая бандерша и засюсюкала, показывая золотые коронки: - А кого мы видим, а что желают наши детки...- Условие - деньги вперед, Тимофей расплатился. Она заказала вина и закуски и подозвала двух девиц, прячущих свой возраст за веерами. Они совсем не были похожи на публичных женщин Гиса, Дега или Тулуз-Лотрека.

Из смежной комнаты вышел уголовного вида гаер и уставился на себя в трюмо, засиженное мухами. Затем, распространяя омерзительный запах, подошел  к хозяйке и зашептал ей на ухо. Она кивнула и скрылась за дверьми.

Тимофей стал упрашивать Леонида уйти. Тапер сипло гнусавил: -

 

Аптекарь яду мне не дает:

Такая милая и вдруг девчоночка

Из-за мальчишки-уркагана пропадет...

 

Одна из публичных девок повисла на Тимофее - толстая, рыхлая, с жирными кудряшками. К горлу у него подкатил спазм тошноты. - Жарко, правда? - проворковала она. - А я уж заклякла, аж ноги слиплись. - Тимофей бросился к выходу. Леонид пожал плечами - дескать, все сами видите - и последовал за другом. - Сопляки, мамкину титьку сосать пришли, - донеслось под бренчание клавиш. Девки стучали им в окно и крутили фиги.

По булыжной мостовой, попадая в колдобины, они поплелись на едва освещенную Бульонскую. - А ты думал увидеть греческих гетер, французских куртизанок, японских гейш? - прервал молчание Верстоцкий. Они распрощались, оказалось, он жил неподалеку в железнодорожной колонии. - Не горюй, зато «Пиччилин» не понадобится... Сейчас над моей беседкой должна взойти синяя звезда. - Воистину,  он был из племени романтиков.

 При свете вышедшей из-за облаков луны, Тимофей узнал место - недалеко за углом находился дом, где жил Казимир Малевич, с которым его недавно познакомила Александра Александровна. Судя по светящимся окнам на втором этаже, он был дома. Превосходная эта манера - проводить вечера за работой в стенах кабинета.

 

В Киеве стояла морозная погода.

На Владимирской горке хор митрополичьих певчих под управлением иеромонаха Теодора исполнял древние в Руси напевы. «Великий Киев Печерский» величественно и благодатно звучал над святым городом. Большой крестный ход с песнопениями шествовал к Днепру. Снег на склонах сверкал, как мозаичное панно Софии, синие шершавые тени лепили сугробы. Выше яхт-клуба и ниже Николаевского цепного моста копошились горожане, берущие лед для своих ледников. Пешеходы по льду переходили в Дарницу и слободки. У прорубей темным крапом были разбросаны любители зимнего лова. На окошке второго этажа дома на Трехсвятительской - приветный след брошенного снежка. Тихая благодать разлита в воздухе.

Тимофей любил этот праздничный город с взволнованным сердцебиением колоколов и говорливыми разноцветными людьми. Град Божий, Град пророчеств и предсказаний. В Лавре он омывал лицо и глаза целительной водой из колодцев Феодосия и Антония, бродил святыми местами, встречая набожных ходоков, светло-отрешенных старцев, калик перехожих, благочестивых иноков с грустной тягостью познания в очах, а также прокаженных, выставляющих уродства напоказ. Его привлекало средоточие духовных испытаний, волшебство места. Его тварная сущность растворялась, «обоживалась». Великолепие обстановки и имен вводила его в некое сакральное состояние.

А в других монастырях он любил писать и рисовать с дерзкой даже пытливостью и гордыней как пришлец-изучатель. Старина возвращает века, обогащает пространство. Ему хотелось, чтобы красота духовная послужила в пользу иллюзии. Потому дотошно и цепко запоминал детали и элементы - по ним можно составить целый образ. Получалось, хотя в природной обстановке едва распознавал травы и разбирал грибы. А бузину от сирени или сливы в саженцах уж точно отличить не мог.

Киев шумел, как морская раковина. Ветер первородный вплетал в этот шум дальние кличи, волновавшие, как мучительно-невыразимая отгадка издревле хранимых тайн. Ритмы города на семи холмах отзывались в этом звучании, сообщая ему слаженность. В навеянных музыкой города текучих сновиденьях цвета, зыбко бродивших в душе Тимофея, вызревал колористический строй ещё не рожденных полотен.

Пещеры и трущобы Байковой горы, извилистые косогоры Батыева холма, яры и покатости, устья ручьёв, - зимой блестят среди янтарной наледи снега, летом - дождевые грязные потоки, сливы из колодцев, колонок и клозетов.

Спуски и подъёмы - движения души, ритмов. От истоков Лыбиди на Пост-Волынском он попадал в переулок, посреди которого текла пересыхающая река, доносилось хрюканье свиней, стояла невыносимая вонь. Переулок так и назывался - Свиным. Через него Тимофей переходил в Политехнический сад, попадал в Кадетскую рощу и дальше шел по течению реки до впадения её в Днепр.

Уединенные места во дворе больницы общин сестер милосердия Красного Креста или у бюста Александра Второго в саду Института благородных девиц располагали к размышлению с кистью в руках.

Досужие зрители грудились у него за спиной, высказывая свои суждения. Однажды из хаты ему вынесли еду; священник Покровского монастыря пригласил в притвор для философской беседы. Трое горожан испросили разрешения подле него выпить и закусить. У церкви Параскевы Пятницы он познакомился с дворником, рисующим. Тимофею понравились его целомудренные пейзажи. Обведенные контуром зоны белого с тонкой цветовой растяжкой производили впечатление полнокровной живописи. Наивность, восприятия в сочетании с примитивной формой воплощения, оказывается, образует сплав, пригодный для настоящей творческой удачи.

 Как художник Тимофей рос с каждым днём, стиль его совершенствовался.

Над картиной теперь он работал с увлечением. Светланский похваливал его, предрекая успех. - Если ваше цыганское окружение позволит вам её закончить. -

Центральная часть композиции была почти завершена. Она изображала стоящую среди бурного моря ангельски красивую женщину, задрапированную в бархат в виде хоругвей. В руках фигура держала венки из тиса и сольванериев, один прижав к груди, другим готовая увенчать героя. Распущенные волосы были увиты неведомыми цветами, в чертах лица угадывался лик Ирэны. В правом нижнем углу Тимофей написал дракона с оскаленной пастью. Громадная туча сливалась на горизонте с бурной пучиной воды. В пробивающихся лучах солнца золотился полузатопленный храм. Так Любовь, Честь и Святость возвышаются над житейскими бурями, побеждают вторжение и темные силы зла. По мнению Светланского, центральный символ олицетворял величавую жертвенность. - Не стоит ли вложить в руку меч карающий? - От этой мысли отказались. Работу приходили смотреть из соседних классов. Некто Костецкий намекал, что сюжет заимствован у него, а уж дракон и подавно. Вот так роняй мысли - на лету подхватят! Тимофей за несколько сеансов написал небо и море - стихии, которые он чувствовал душою.

Малевич, интересовавшийся работами студентов, отнесся к работе серьёзно. - Альфонс Муха и Вильгельм Котарбинский погубят тебя. Сами они талантливы, а тебя погубят. - На его широком рябом лице появилась улыбка. Урожденный киевлянин, этот художник некоторое время учился в рисовальной школе Александра Мурашко. Сейчас он жил в Питере и наезжал в Киев к католическому Рождеству. Малевич претендовал на роль оракула. - Берегись, тебя убьёт литература, как книга убила архитектуру. Одно убьёт другое, вот что. Этюды твои непосредственны и свежи, а программная картина... - Он махнул рукой. Словами это было бы лучше... - В хорошей поэзии присутствует цвет, окрашенный звук. Как там у Рембо:

А - черный.

Белый - Е.

О - синий, тайны их скажу по очереди.

А - бархатный корсет на теле комарни,

которая гундосит над смрадом нечистот.

 

Малевич говорил безапелляционно и тяжеловесно. - Бурлюк хочет устроить выставку “Звена” в Киеве. Отдай несколько этюдов - они тяготеют к фовизму. - И он засвистел своё любимоё «Не искушай меня без нужды», простенький ведь романс.

Светланский подвел к станку Тимофея профессора Адриана Прахова и архитектора Валериана Рыкова. - А ведь мило, право, мило. Объекты узнаваемы. И монастырские стены, увитые плющом, трава в потрескавшихся плитах, покосившиеся строения - аромат древности. И сам творец, - Рыков улыбнулся Тимофею - с синими глазами, стройный, как фуст дорической колонны. Учитесь применять архитектурные пропорции - это залог надежности.

- Каким бы точным ни было изображение, вы не донесете правду, вас вдохновившую, - начал Прахов. - А ведь для священников это зрак и вызывает представление. На церкви Вакуленко они смотрят как на антирелигиозный акт, - позволил себе перебить профессора Петрицкий. - Вот это и есть надоедливая условность, - насупился Прахов. - Клерикалы уподобляют Творца образу людскому. Точность - не признак творчества. Слава Богу, и Рафаэль оставил нам свои неправильности. Эхо событий куда загадочней. Нас интересует представление о предмете, каждая деталь, любое мгновенье на холсте дорожит истиной. Молодой человек привнес несколько духовных реминисценций средствами весьма живописными. В сущности это опыты.

И они отошли, заговорив о своём. Прахову надо было ехать в Думу, вторично докладывать об отведении участка земли под высшее художественное училище в районе Кловского спуска. - Гласные саботируют решение, не понятно только, кому это на руку. - Рыков имел виноватый вид. Знаменитости удалились, оставив волнение, вызванное их появлением.

- Благородство, - пришло на ум Тимофею со всей очевидностью забытое понятие. - Мне до них, как до луны. Но мы живем в одно время, и они вынуждены мириться с этим. - Ему стало не по себе. Ласково-благожелательный тон, полупризнание - ведь это оценка в ложных измерениях. Эти старцы занесут тебя илом благопристойности. - Да что это со мной! - опамятовался он. - Добурлюкался.

Петрицкий и Имима помогли отнести этюды домой. Их комната была забита работами, стены увешаны холстами. Женские персоналии присутствовали в виде символов, уязвляя вкус хозяйки.

Феврония отрядила их на дровяной рынок. Сосновых, грабовых, березовых и осиновых дров сейчас в гавани было мало. Грек упросил взять вязанку березовых поленьев, - они приятно потрескивают в печи.

Старуха готовила им еду, делилась городскими сплетнями. Люди совсем совесть потеряли, Бога не боятся. Злоумышленники проникли в склеп на Лютеранском кладбище и вскрыли 15 гробов в надежде снять со скелетов украшения. Святотатцы взяты охраной. - С них шкуру надо сдирать с живых! - Газеты писали о зверском убийстве двух женщин в доме на Крещатике. Плотник, сын крестьянина, ухаживая за младшей, высмотрел деньги и зверски убил ножом обеих.  – Его следовало повесить вниз головой. Кого-то похоронили в летаргическом сне, и он, очнулся, превратившись в старика, белого, как лунь. Его крики достигли слуха людей, потому что копали неглубоко из-за мерзлой земли. Но разве после такого оживают?

 Её пористое лицо в возбуждении приобретало сливовый оттенок. Было в ней что-то провальное, какая-то нутряная гниль, чернота во рту и веках.

Петрицкий нашел заработок. Для контрактовых ярмарок требовались временные панно, транспаранты, оформление входов, украшение живописью торговых палаток. Тимофей, не воспользовавшийся до сих пор предложением Ивана, куда более интересным, отказался было, но безденежье допекало, и они вскоре предстали перед устроителями ярмарки в полной художнической амуниции.

Друзья подготовили эскизы, используя мотивы малороссийского быта. Здесь были сюжетные сценки, орнаменты и аппликации. Выбрали прием народного лубка: яркие цветовые пятна обведены контуром, держащим линейное основание. По характеру это было очень похоже на оформление балаганов и представления передвижного театра. Они свободно компоновали шрифты и подписи к сценкам, разбрасывая на фоне сказочные цветы, в упоительном сознание, что рука подчинилась творческому порыву разума.

Эта продукция имела успех. Распорядитель велел написать им портреты членов царской семьи и графа Витте. В рамках благопристойности, разумеется. Им хорошо заплатили.

В этом году ярмарка была менее помпезной, чем в прошлом. Приехало мало армян, черкесов, а потому сократилась торговля золотом и драгоценными камнями.  Не было богатой публики, а места южан занял народ Божий.

Зато был большой выбор мыла, роговых изделий, дешевой галантереи и масса пряничных изделий. Отдельными вкраплениями продавались сарпинки, детские аляповатые игрушки.

Хорошо шли деревянные острожские экипажи и изделия Волынской губернии. Торговля происходила в рядах Нижнего и Верхнего валов.

Неумолчный визг «умирающих чертей», зазывания молочных торговцев, увеселительные балаганы с синематографом и «морскими чудесами», - где ещё такое увидишь? Улыбки, доступные знакомства, азарт возбуждения, обмены чувствами, отчаянные выходки, выгодные сделки, - так правил плутоватый бог торговли Меркурий. Присутствовало много чинов полиции, переодетых и в форме - ярмарка привлекла массу карманных воров и шулеров-гастролеров. Гостиница Блиндера на Нижнем Валу была забита ими и находилась под наблюдением.

У балагана “щепных товаров” выступали музыкальные комики Бобров и Курашев. Иногда приглашался эксцентричный дуэт Шейн и Сидней из «Шато-де-Флер». Анатолю и Тимофею надо было быть на подхвате со сменной рекламой, брандмауэрами. Можно прожить без высокого искусства, но ярмарка без художеств и увеселений многого не досчитается. Анатоль проявил деловые качества и состязательную хватку. Он завел полезные знакомства. Отныне, если надо было оформить выставку или обеспечить уличную рекламу, вызывали его.

Тимофея волновало собрание в одном месте такого количества красивых женщин. Киев издавна славился красавицами. Какое счастье видеть их. Почему бы ему не стать киевским Ренуаром или Лукой Кранахом и прославить в мире этот тип женщин? Красивая сочная молодуха с запахом дойки и лицом, словно распаренным у плиты, зазывает его на свой товар цепким капризным тоном:  - Подивіться, які гарні рушники, плетива...- Тимофею все это не нужно, он потупляет взгляд, проходя мимо. - Ну, хоч на мене подивіться! - в сердцах всплескивает она руками.

В Киев приезжал Голомбиевский давать объяснения по покушению на ограбление почты. Он ждал от декабрьской Думы жестких декретов и приветствовал бы Столыпина в наведении порядка. – Только бы не считал украинцев инородцами, хай йому грець! - Он привозил с собой маленького Колюнчика, чтобы положить его в новую лечебницу для хронически больных детей, открытую «Императорским человеколюбивым обществом» на Козловке. Консилиум врачей признал его положение безнадежным. Теперь это не милый резвун, не осознающий трагедии своего калечества, но отрок, придавленный ужасом неизбежной скорой смерти. Витольд не застал Тимофея дома и описал свой визит  в письме, наряду с другими новостями.

Из Бессарабии вести приходили неутешительные.

Владимир Жерон погиб, оставив Анну восемнадцатилетней вдовой, не зачав потомства. Говорили, что его отравили батраки, нанятые на летние работы. По другим известиям, его сразила шальная пуля в тамбуре ночного поезда. Вдовушка же писала о болезни сердца, приведшей к кончине супруга. Она прожила с ним чуть более года. Вся семья у неё на руках, мальчики помогают. Да и девочки при деле. Виктор такой романтический, чувствительный к женскому вниманию. Он рыдает над стихами, ему свойственна элегическая утонченность. Николай как будто не тех  же кровей - приземистый и решительный, уже ценит свое время. В конце косо сползала приписка Олеси, поспешная, сделанная неуверенным почерком. Анна называла Тимофея «дитя» и велела писать.

О чем же? Жизнь его небогата событиями, вообще же он корпит над письмами, как романист, усердно и долго. Однако обязанность родственника посочувствовать в беде. Он написал ей утешительное письмо, где нежность была заимствована из любовного чувства к Ирэне. Потом, подумав, что писать о чувствах - бередить раны, он стал о разных мелочах, считая, что они помогут рассеять горе. Занимательно рассказал в письме, что в Киев приехал певец- баритон Давыдов, какие очереди у касс собирают его гастроли. О том, что в городе появилось много нищих. Кроме безработных пьяниц, вымогающих деньги с протянутой рукой, попрошайничает много женщин с малыми детьми, иные «с голоду». Похоже, дети уже искушены в нищенстве. Что у его квартирной хозяйки неизвестные «ограбили кошелек и накидку». У старухи! Поразмыслив, отозвался с похвалой о рескрипте об обязательном ношении форменной одежды гимназистами и учениками реальных училищ. И подписался трогательным образом.

Голомбиевскому Тимофей ответил обстоятельной цидулой о своей практике в театре - по его эскизам  сделаны декорации и костюмы к “Тоске”. Мария Заньковецкая играет в оформленных им спектаклях “Украдене щастя” и в “Наймычке”. Он готовит эскизы для летнего театра А.К. Саксаганского в Купеческом саду (Это не театр, а паршивейший балаган. То, что творится вокруг, слышно лучше, чем происходящее в театре. Музыка духовых оркестров на площадках забивает речь актеров, пьяные крики из близлежащих ресторанов режут слух. Зато, когда выйдешь из театрика и поднимешься на десять шагов выше по склону - какую неземную красоту и тишину ощутишь в мире)! Пьеса разговорная с фрагментами пения - “Запорожец за Дунаем”. Что ещё? Товарищество украинских артистов проголосовало за принятие его в свои члены. Юноша заметил, что о себе сообщает слишком много, стоит ли, - успехи близких портят настроение. Добавил несколько строк о божественной Вере Комиссаржевской в “Бесприданнице” в её прощальной гастроли и изумительной Яблочкиной в роли Лоры Ладызер. Голомбиевскому, верно, станет грустно, ведь это для него недоступно. В конце сообщил сведения, которыми тот интересовался:всех чинов, обслуживающих телефонную киевскую станцию, - 96.

 

Тимофею хотелось организовать подлинное пространство греческого театра с орхестрой, не забивать сцену инвентарем буколического пейзажа.

  Курбас, уже побывавший в Вене, разделял его стремление к обновлению театра, хотя считал, что Колизей или Луксор тут ни причем. Прежде надо отказаться от этнографических ориентиров.

- Какая у тебя современность?! - вопрошал Саксаганский. - Французская или немецкая? А я что, не твой современник? - Мы говорим об авангарде в искусстве. Надо увидеть и показать в вас как типе современность, а не патриархальность... Ведь консерватизм ваш может оказаться реакционным. - Я...мой... реакционер? Хо-хо-хо! - Казалось,  Панас Карпович готов замахнуться на него палкой. Его глаза будто повисли на ниточках, как у марионеточного рака. - Я, який відроджує український театр, показує красу рідної мови на столичних сценах…  я реакціонер?!- Раскатистое “ЭР” гуляло по коридорам. - Нехай Європа дивиться на нас, ти тількипокажи нас тій Європі! - Он затряс висячими усами и, фыркая, вышел. Могучий, из тверди.

- Во многом он прав, - заметил Василь Кричевский. - Почему маски бушменов, скульптуру Мексики или искусство тропиков должны открывать французы или немцы? Неужели в украинском искусстве ничего не возбудит дряхлую Европу? - Он мог вспомнить только «музей старожитностей Тарновского». Да и тот подарен в силу интриг не Киеву, а Чернигову... Тимофей привел в пример своего отца, собирающего ткачество, вышивки, росписи клеёнок.

- Кем был бы Матисс на Украине? - задал вопрос   Курбас. И сам ответил: - Изготовителем вывесок, плакатов и знамён… Художники обязаны вырабатывать язык эпохи. Ужасно, что самые современные мысли намеренно одеваются в архаичные одежды. - Он привел в пример Эмиля Бернара, клуазониста, занявшегося средневековыми шпалерами и подражанием треченто в надежде обновить таким образом упадническое искусство, и Мориса Дени, впавшего в неоклассицизм. - Наши «византийцы» не создали ни одной современной личности. Мертвая копия архаики. Их фигуры можно раздеть и напялить на них другое платье. - Конечно, бытовизм требует трансформации, - примирительно сказал Василь. Он и  Курбас пытались устроить через “Товарищество” спектакли группы Вс. Мейерхольда в Киеве.

Вышли на майдан. Внезапно до них донеслись выстрелы. С Троицкого базара выбежал юноша в коротком пальто, без шляпы и мимо бань устремился к Жилянской, где его ждали одноконные дрожки. Его преследовали городовой и несколько добровольцев. - Помогите задержать! - Террорист бежал легко и мягко, высоко вскидывая колени. К нему никто не смел приблизиться. Из дрожек открыли стрельбу, что заставило погоню поотстать. Преследуемый вскочил в дрожки, и они понеслись в направлении вокзала. Выяснилось, что юноша убил на месте «шпига» Вольского, вплотную выстрелив в спину. Его сообщника, избитого в кровь, держали на земле.

  Курбас нервно закурил, у него тряслись губы. С тяжелым чувством под впечатлением виденного друзья расстались.

У Экстер Тимофей застал Давида Бурлюка. - Ах, печенег вы эдакий, вас сам Бог послал. - Он был задрапирован в какие-то тряпки, неуклюж, словно на сносях. Короткие, толстые пальцы обнаруживали плотоядность естества. Он казался одомашненным мастодонтом. Мягкий украинский говор с придыханиями добавлял впечатлению спокойствия. - На осень я набираю выставку под условным названием “Звено”. - Александра Александровна кивнула, выпуская кольца дыма. Она немного погрузнела, круги под глазами обозначились отчетливей. - Вам следует принести работы не позже...- она взглянула на церковный календарь - первой половины октября. Давид Давидович как раз скрестится с нами в Киеве. Приедет и Кульбин, петербуржец. Желательно в духе ваших свободных этюдов. - Она разложила на столе несколько собственных зарисовок. - Вот чем сейчас занимаются в Париже. - ИменаDerainиVlaminckТимофею мало о чем говорили. Бурлюк относился к ним с уважением. - Если Синьяк и Гросс по-прежнему дробят свои увражи, то эта пара развила точку в плоскость, в зону, играющую иную роль в явлении цвета. Это их последние опусы после совместной поездки в Chatou.  Закономерные выводы из Матисса. -

На Тимофея нашло какое-то помрачение: - Он видел где-то нечто подобное, хоть режь! - Поищите у себя в работах, - навёл на мысль Бурлюк. Тимофей смутился. - Брак и Леже затевают что-то новое, - продолжала Экстер. Всё это не следует терять из виду. Приходите вечерком на чай, - бросила она вдогонку Тимофею.

К семи часам он застал на Гимназической собрание, состоящее из людей, давно выделяемых им в киевской толпе. Сюда были вхожи и меценаты, и критики, и студенты училища. Встретил он здесь Александра Богомазова и его невесту художницу Прибыльскую. Фамилия - от Богомаз - указывала на потомственную ветвь художника. Теоретические разработки этого интеллектуала - художника в области живописи интересовали Тимофея. Был здесь и композитор Сильвестрин - (возможный потомок кузнеца Вакулы, воспетого Гоголем-Яновским, проникся к нему почтением. Ибо значение в мире определяла фамильная приверженность к искусствам).

В свободной позе на диване сидел Соломон Никритин, беседуя с молодой особой. Её вопросительный заячий рот был полуоткрыт. К ним прислушивался Климент Редько - из иконописной лаврской  мастерской.

Пожилой скульптор, любитель каламбуров, рифмовал «Звено” и “Венок». - Сейчас, кроме нас с Володей, ещё Мишель Ларионов с Натальей Гончаровой и ваш Аристарх Лентулов, - услышал Тимофей степных ширей голос Бурлюка. - Судейкин и Сапунов, похоже, отложатся, а интересы Якулова сейчас вне России. В Киеве мы пополнимся аборигенами. - Он положил руку на плечо Тимофея. Сокрушительная языческая сила исходила от этого потомка запорожских казаков.

...робкие пуантели от Сера и Синьяка...- донеслось до Тимофея. Его познакомили с самоуверенным эрудитом Бенедиктом Лифшицем. Они иногда встречались на Тарасовской и возле университета, обмениваясь взглядами. Бурлюк был очарован его умом, нуждался в его знаниях и пригласил в «Гилею», родовую латифундию где-то в Таврической губернии, откуда вскоре должен был выползти огнедышащий и всепожирающий дракон русского футуризма. - Вы говорите о наследственности, - продолжал он. - Да ни черта она не значит. Дочь Шишкина еще скучней, чем отец. А чего стоит «Кузница» Юрия Ильича Репина? Это лишь инстинкт объединяться в кланы и противопоставлять себя подлинным талантам. -

Мордухович был расстроен из-за Судейкина. Он в третий раз посещал выставку журнала “Мир искусства” в библиотеке Индржишека и выставиться с мэтром почитал бы за великую честь. Нравился ему и Бурданов со своим портретом. Тимофей же был очарован Леоном Бакстом, его «Ужином» и декорациями к «Царю Эдипу». Рерих со своими языческими символами и идолами казался ему надуманным, - и краски отдают парфюмерией. Милиоти - изящен, Банисфельд - пленителен. Однако, что-то в этом настораживало.

Кто-то из петербуржцев восхищался недавними концертами Дягилева, издателя «Мира искусств». Солировал Шаляпин, пианист Иосиф Гофман неподражаемо исполнил концерты Скрябина и Лядова. Сергей Рахманинов играл собственные сочинения. А балет! Карсавина, Нижинская, Павлова - нечто умопомрачительное. Карсавина – 32 пируэта! – Это алмаз, сверкающий всеми своими гранями, - писала критика. Превосходный образ! Сейчас устроитель готовился  ко взятию Парижа. О, это будет посерьёзней, чем в 1815 году.

Александра Александровна двигалась легко, её приятно было слушать. Запах табака, смешанный с духами“Emprire”, очень шел ей и вызывал в воображении фимиамы гаремов Лоти.

Бахур из Мелитополя горячился, защищая новые идеи. Символизм давно околел, его скелет указывает на заимствования из классики. Восточная мифология, греческая архаика, египетская скульптура - вот наши ориентиры. Кроме того, синагогальная орнаментика Правобережной Украины и быт местечек Западной. Гаскала раскроет великую культуру еврейского народа. Наши взоры устремлены на Париж. Там, по крайней мере, нет черты оседлости.

Расходились запоздно. Яркая луна освещала разлапистые мохнатые ели у Оперного. Кто-то нашел сходство с пейзажами Куинджи. Ему возразили: Куинджи загадочен в немногочисленных портретах. Но он ошибается, когда считает, что туман надо писать, разбеливая тон. Цвет его картин искусственен, освещение ирреально - эффект дешевого кунштюка со светящимся цветом. Он подмешивает лак в краску, уверяю вас. Вообще его молчание, «магические сеансы» - профанация. - Говорят, он ещё подторговывает недвижимостью. - Может статься. Не могут же все становиться пьяницами и анархистами…

Тимофею было по пути с Малевичем. Тот остановился у тети Гели на Владимиро - Лыбидской. Путь далекий, не санный. Кто-то рядом в визитке и валенках с непокрытой головой, несмотря на мороз, покряхтывал рядом: - С живописью в России скверно, чего уж скрывать. - Вмешался Богомазов - Есть прекрасная почва, где произрастают таланты, следует лишь...- Конный извозчик, невесть откуда взявшийся, едва не сшиб их на мостовой. Перешли на Кузнечную.

Тимофея терзала мысль, что талант его не будет оценен в провинции, он и подобные ему обречены на прозябание. Процветающая здесь архаика поражает как сувенир, но сама по себе еще не метод.

Малевич разъяснил. Глэз, Метценже и прочие французы еще долго бы раскрашивали лица под бенинскую скульптуру, выстраивая цветную геометрию. Но вот многоугольник разорвался - этим достижением живет вся современная живопись. Что до провинции, то уже в пятнадцать лет он бросил бесполезные занятия в польской гимназии, унес его из Киева ветер странствий. Сейчас он зацепился крылом в Петербурге. Что же, сердце отдаёт лучшую кровь легким, как говорил медик в беседе с Пантагрюэлем. Казимир был в отличном расположении духа. Рассказал, как его тетка Оржеховская шестнадцатилетней убежала с ребенком на руках от мужа - бонвивана, жуира и игрока. В поезде, видя её растерянность и бесприютность, к ней подошел адъютант и предложил покровительство своего патрона. Ей купили дом на Бульонской в два этажа, казенным фасадом на улицу и деревянной верандой во двор с видом на конюшни. Район окраинных хулиганов и привокзальной босячни.

Сейчас от удава в Малевиче ничего не было, и можно было поверить, что его дурачили женщины.

Тимофей возвращался домой, легкий, как весенний изюбр. Немного покуражился перед зеркалом в передней. – Казимир - блеск, какие словечки: барокко - ангел катастроф, завиток скрипки у Пикассо - та же волюта в рококо. - Сколько еще предстоит впереди!

 

В конце февраля внезапно наступила ростепель, затем опять ударили холода. Восточный ветер трепал седые пряди низких туч. Наступил вселенский гололёд.

На Александровском спуске извозчик нещадно стегал лошадь, понукая её карабкаться вверх. Сцена была ужасная. Измученное животное едва вставало с колен, чтобы тут же грохнуться на брюхо и скользить вниз к Почтовой площади, нелепо перебирая ногами. Осатанелый мужик истерзал её до крови. Любопытные и сочувствующие криками и просьбами пытались остановить расправу.

Тимофей выждал, пока упряжка зацепилась за изгиб трамвайной колеи и бросился на помощь. Подложил под обод большое полено. Поставили с мужиком дрожки, наладили сбрую. Тимофей осторожно повел спотыкающегося коня вдоль рельсов, сам взбираясь между ними, где была полоса мерзлого снега. Мужик сзади подпирал возок. У колонны Магдебургского права добавилось помощников, и  под возбужденные крики горожан упряжку вывели к зданию Купеческого  собрания.

Тимофею пожимали руки, трепали по плечу. Гимназистка бросилась ему на шею и расцеловала. - Какой вы чудный! -

Оказалось, им идти в одном направлении: она училась в частной гимназии священника М.А. Стельмашенко, расположенной на последнем этаже дома по Б. Подвальной 28. Спутница говорила безумолку, искрясь по-волчьи огненно-зелеными глазами. У неё была вкрадчивая раскачивающаяся походка, стан колебался из стороны в сторону. Рот её таил целый мир форм и был свеж, как крылья чайки на ветру. Голос с притягательными цыганскими модуляциями.

 

Блакить, одвічна блесть в іронії священній.

Ясна, прозоріша за квітів томну лінь,

Поета, що клене безсило власний геній,

Жене безплідною пустелею болінь...

 

Тимофей задохнулся от чувственного влечения. - Позвольте я возвращу вам поцелуй. - И тут же, на углу Сретенской и Стрелецкой, прямо возле читального зала Свято-Владимирского братства, откуда доносилось молебное пение, они стали целоваться. Он увлек её в какую-то дверь. Под шубкой - фигурка, до времени дозревшая. О, это было искусство поцелуя, украдкой взошедшее в дортуарах, доведенное до ритуала. Они простились, её глаза изменили цвет на голубой - совсем как у матери Тимофея.

- Однако же, - качал головой Тимофей. Миг в самом деле может изменить жизнь человека. С ума сойти от всепоглощающего вожделения. Вряд ли он сможет воспроизвести то невыразимо прекрасное, которое испытал. Наверное, фотография и синематограф тоже не сдюжат. Повинуясь порыву, он стал вытраивать карандашом на листе бумаги нечто загадочное: нагромождение форм с бесчисленными поворотами, впадинками, капризами линий. - Что это? - насторожился грек, работающий поодаль. - Гимнажистка. Самый цимэс!- ответил Тимофей с интонациями корсунского мишуриса. И поцеловал сложенные колечком указательный и большой пальцы на правой руке. - Что, еще одно совращение? - вмешался Анатоль. - Враки всё. Случаев совращения описано больше, чем насчитывается гимназисток. Как сказал бы Богомазов: - Неизбежный нормальный конфликт живописного изображения предмета с самим предметом. Без этого Искусство утратило бы всякий смысл. -

Светланский был обеспокоен новыми веяниями в живописи Тимофея. - Вы затушевали разницу между колоритом и цветом. Это ещё краска, надо, чтобы она стала фрагментом истории. Теперь фигура пришпилена к фону. Я вам рекомендую приглушить цвет и обратиться к рефлексу, весьма скромному господину, едва напоминающему о себе. Ещё мой совет, посмотрите выставку Вильгельма Александровича. -

Профессор не ошибся: работы Котарбинского почти возвратили Тимофею прежнее восприятие. Ностальгия по кипарисам, запаху мирта, мраморным скамьям, урнам и арфам, томным парам в туниках и венках прошла. Зато ему открылось медленное течение времени в картине, точно названной “Адажио”. А «Колумбарий»? Ночь смерти, прах в нишах стен. Матовый блуд пряных цветов, загадочное сияние стол. Застывший воск - слезы, прерванная жизнь, обратившаяся в тлен и скорбь. - Одни мулаты, одни темнокожие шкуры, - сообщил им встретившийся почтенный художник Н. Мурашко. Все знали, что он знаком с опытами импрессионистов.

Уверенности добавила выставка польских художников – Казимира Желиговского, Станислава Петрохонского и прочих. «В распутьи», «Страх», «Сказка» - как грезил бы он над этими декорациями еще пять лет назад! Но, право же, мило, как женские эпистолы, и серьёзно, как самоубийство. Надо донести ощущение скрытно, как Заратустра свою плеть, и - работать, работать, работать!

Тимофею хотелось кричать, приставив ладони рупором: - Мне сегодня беспричинно хорошо, и хочется, чтобы жизнь всем вам была в благость! - Он мечтал увидеть родственников.

Тётя Юзефа присылала ему наставления и рассуждения, писаные рондо на верже. Голомбиевский ограничивался короткими сообщениями на открытках почтового российского союза с репродукциями. Иногда его прорывало, и он писал в духе театральных монологов на нескольких страницах. Тимофей хаживал на вечера учеников музыкально-драматической школы имени Лысенко на Большой Подвальной 15. Он делился с Витольдом своими впечатлениями: Александр  Кошиц - нечто потрясающее. Он слышит божественные мелодии и превращает хор в перфектный орган. Правда, его музыке недостаёт земного драматизма, в ней преобладают трезвучия. Но все это чудесно, жаль, что украинской музыки не слышит весь мир!

Из Оржицкого о нем не вспоминали. Молчанье дышало обидой.

В апреле в Киеве разразилось невиданное наводнение. Был затоплен Подол, Труханов остров, набережная у пристани яхт-клуба. Случились оползни днепровских склонов. Под водой оказались Предмостная, Никольская и Кухмистерская слободки, размыты и обрушены много домов. Рёв коров и лай собак на крышах доносился до верхнего города. Убогих из приюта Терещенко доставляли в безопасное место по Почайнинской улице на лодках.

Киевляне собирались у Выдубецкого монастыря, в Лавре, на Владимирской горке. Рассуждали, чем вызвана подобная напасть. Некоторые связывали это с показом за деньги двух сросшихся сестер-близнецов из Богемии - Розы и Жозефы Блажек. - Антихристовы девки, чертовская затея! - Ерунда, - уверяли другие, - простое совпадение. - Ждали, что вода ещё прибудет из Пинских болот Белой Руси, зальёт Дарницу, будет угрожать мостам. Тимофей поражался разливу Днепра и силе стихии. Он чувствовал себя персонажем с ящиком красок на голове в картине великого Карла Брюллова, созерцающим гибельную красоту. Тимофей писал этюды, привлеченный необычайностью мотива. Он находил живописное движение в капризах природы.

Среди множества киевлян художественное училище проводило в последний путь знаменитого врача Караваева. По традиции художник Галимский делал портрет покойного в гробу.

К Пасхе власти приурочили выставку-базар Киевского кустарного общества на Николаевской 4. Тимофей не мог нарадоваться обилию вышивок, игр, кушаков, платьев. А кружева, раскрашенные яйца, изделия из дерева - как жаль, что отец не видит всей этой прелести. Сияло солнце, Киев пробуждался от зимней спячки.

По Днепру открылась навигация, а в Матвеевском  заливе состоялись гребные гонки. Как и в том году осенью у яхт-клуба, серебряные и золотые значки получили братья Подборские.

Насмотревшись Домье, Тимофей сотворил занимательный шарж на борца Луриха и отнес его в Приложение к «Киевской мысли». Рисунок опубликовали и недурно заплатили. Шарж «железному борцу» понравился. Оказывается, студенты подрабатывали таким образом, иные даже метили в «Сатирикон» к Аркадию  Аверченко в Петербург.

 К этому времени относится увлечение Тимофея скачками. С Петрицким они посещали Печерский ипподром и Сырецкий плац, делали ставки, входили в азарт, читали газетные прогнозы, но более рисовали. Они познакомились со штаб-ротмистром Леонидом Родзянко, кавалеристом, коннозаводчиком, казначеем местного скакового общества. Оказывается, он был владельцем возводящихся домов под номерами 14-а, 14-б по Большой Подвальной, - нечто ошарашивающее, грандиозное - мимо которых художники спешили в училище. Фасады зданий представляли выставку киевского модерна.

На выставку Сергея Ивановича Святославского очередь расположилась на ступенях. Было выставлено 150 полотен, просто страх какой-то! Автор нервно  потирал руки, в волнении переплетал артистически вылепленные кисти, приветствуя коллег. Осанистый, благородная лысина, борода лопатой, мудрый взгляд из-под очков...  

Петрицкий все раскритиковал: “Зима”, “Пахарь”, какие-то куры на солнце, “Тихий вечер”... Ни одной живописи. Тьфу! А все кричат - ах! ах! Врут ведь, и автор знает, что врут. А правды слышать не хочет. - Его безапелляционность покоробила присутствующих. Хотя можно согласиться, что половины работ показывать не следовало. Но в некоторых живопись позволяла обозреть вещи такими, какими они казались однажды, когда на них смотрели с любовью.

В Опере Тимофей помогал Эвенбаху ставить “Царя Салтана”. Он проектировал свет, разрабатывая импрессионистическую палитру. Воздушная окрашенная масса создавала цветовую гамму, в общем нейтральную. Луч большого прожектора вводил туда локальный цвет, организуя дисперсную массу в колористическую зону. С текстом приходилось считаться. Ну и чудесно! Незначительный круг театралов заметил перемены. Критика не упоминала о новом макрокосме сцены. Её больше занимали голосоведение, психологические портреты, соответствие либретто. Успех декораций относили на счет маститого Эвенбаха. Костюмы, которые Тимофей разрабатывал в 3-м действии, вызвали нарекания. Влиятельный обозреватель А.Канивцев не упустил возможности засвидетельствовать свои верноподданнические чувства: -  Смешивая костюмы чисто русские и малороссийские, не считает ли режиссер Берендеев нашими предками малороссов? - Постановка имела успех и вошла в репертуар.

Наступила пора экзаменов и просмотров.

Картина Тимофея была выставлена с лучшими работами года. Здесь же были представлены холст Петрицкого «Полет Икара» - дань увлечению воздухоплаванием - и скульптурная группа «Творчество» Ивана Таврадзе.

Непременно выставку посещали меценаты, художники и артисты. Присутствовали попечители, почетные члены совета супруги Ханенко, кн. Янгвиль. Профессура из Политехнического приветствовала создания аполлонических муз. Бывший ректор Тимофеев говорил, играя на публику: - Я ничего не понимаю, но, знаете, это производит впечатление. - Нынешний же А. Дементьев поздравил Тимофея с завершением труда, “завещанного от бога”. Тимофею он был знаком по благотворительной выставке для студентов Политехникума, куда его пригласил выпускник живописного отделения Абрагаам  Маневич, сам представивший картины “Пейзаж” и “Березы”. Это был импрессионизм в чистом виде в киевской его трактовке. Первая растерянность прошла, явление чистых красок стали признавать. Маневич готовил большую выставку в городском музее.

 Одиноко бродил, поднося очки к глазам для чтения этикеток, художник Сластин. Его необычную внешность Тимофей запомнил по открытию памятника Котляревскому в Полтаве, будучи еще несмышленышем. Любители искусства и литературы из клуба по Фундуклеевской 10, открывая в работах неожиданный для автора подспудный поэтический смысл, впадали в экстаз. Обособленно дефилировали Горват, Гинзбург, братья Когены. Неподалеку стайкой держались Мордухович, Никритин, Рабинович. Абрагаам Маневич чему-то вразумлял Беляшевского у картины казеннокоштного хасида из Крыжополя.

Приехавший из Львова известный художник Труш, мягко и деликатно обходил молчанием большинство работ, но Красницкому и Велиховичу экспозиция нравилась. Фантазер Городецкий находил место скульптурам Ивана в костеле св. Николая.

Работала комиссия из СПБ Академии Художеств - Боткин, Беклемишев, Матэ, Рубо - все, кого Тимофей смог увидеть. Без мантий бессмертных - и все-таки они боги в искусстве. Из пиетета к последнему никто из сопровождающих не смел указать на воробьиный помет на плече. Архип Иванович Куинджи после беглого просмотра удалился, сославшись на нездоровье. В нем была грустная неприметность, поволока отрешенности во взгляде.

Небольшой зал не вмещал всех посетителей. Подарки и цветы оставляли в канцелярии. В широких коридорах обсуждали возможных лауреатов.

Иван беседовал с профессором Гинзбургом, петербургским скульптором, который галереей превосходных портретов и композициями снискал европейскую славу. Кажется, они шутили.

Жаль, Тимофей не смеет пригласить своих знакомых Бурлюка и Экстер, дабы не поставить их в ложное положение. Он знал наперёд их мнение. Получается, что выучка ему не впрок. Натасканная рука лишь опознательница иллюзий, помеха на пути искренности и естественности творчества. Однако в душе он чувствовал: - кто выучился, тот и лучше. В обзоре выставки за подписью “Старый учитель” о нём написано: «В общем, стало быть, картина весьма интересна, и в искусстве имеет значение.» - На кой ляд Тимофею это старческое, «стало быть», потрёпывание по плечу между, весьма, приступами подагры. Он ожидал уже критики без литературных сентенций. 

Скоро после просмотра классная надзирательница Анна Павловна Шлейфер велела Тимофею срочно явиться в училище. Его познакомили с профессором Святославом - Ряжским, ведущим бывшую мастерскую Куинджи. Хотя сам Архип Иванович был отстранен от преподавания еще в 1898 году за разногласия с Советом, однако он продолжал следить за селекцией, и являлся, хотя и редко, в Академию для просмотров и консультаций. Картина г-на Вакуленки имеет сложную композицию, хорошо нарисована, чувствуется, что автор вложил в неё душу. Его и Ивана СПБ комиссия отобрала для учебы в Академии Художеств.

Мелькнула луковица часов Павла Бурэ. На циферблате стрелки показывали 11 часов 17 минут. Подробности и формальности в канцелярии училища.

Выходя, Тимофей приветствовал себя в зеркале поднятой десницей.

-И вы уезжаете. А ведь недавно задавались вопросом - «зачем»? - Светланский был удовлетворен, хотя и немного грустен. Но ведь на всё имеется причина, являющаяся вовремя согласно непреложному закону. Стоит ли огорчаться!

Они сидели у Семадени на Большой Васильковской 12, потягивали шустовский коньяк и беседовали о дальних кочевьях, скифских курганах, о пляске ославленной княжеской дочки на паперти храма.

 Продолжение:   Александр Павлов: Две ипостаси "киевского киевлянина". Роман . Ч.4 

  




Коментарі

 


RSS 2.0 contacts home