Вхід для користувачів
 




29 квітня 2012

Александр ПАВЛОВ: Две ипостаси «киевского киевлянина». Роман. Ч.2

Александр ПАВЛОВ: Две ипостаси «киевского киевлянина». Роман. Ч.2

4.

 

Тимофей срезался по всем трем экзаменам. Неудача оставила его безразличным. - Всё равно из Киева никуда не уеду. Мостовые пойду мостить, дома строить подряжусь, на ярмарках скоморошничать буду, - а не уеду! -

Иннокентий выглядел пристыженным. – Оказывается, ты не бэльмэса не знаешь. - Он называл Тимофея “дитятей изрядного возраста”, “поэт  без малого осьмнадцать лет”. Больше всего его конфузило, что приезжий родич не сумел истолковать фразу:

 

Открой мне благородный след

Того возвышенного галла...

 

Сам же он проявлял себя бонапартистом, разнес в пух и прах Данилевского, Толстого. - Эти люди никогда не были романтиками. Разве они написали бы “Цыган”? - Тимофей, уловив намек, бегло взглянул на него, но Нестерводский уже стер гримасу и, хлопнув себя лбу, воскликнул:

- Отчего бы Голомбиевскому не устроить тебя в 4-ю “польскую” что на “Новом строении”? Уж там берут всякого, только предъяви рожу. И цифра «4» с двумя дубовыми листочками на фуражке, строгая форма одежды... Ты польским владеешь? Copanchce? –

Затем Иннокентий стал рассуждать о поступлении в частную гимназию. Он отмел мужские гимназии В.П. Науменко, недавно открывшуюся на Бибиковском бульваре, и В.И. Петра с пансионом на Владимирской и остановился на гимназии Валкера на Тимофеевской 10. При гимназии было реальное училище и пансион. - Готлиб, - Иннокентий имел в виду хозяина гимназии, немца, - в высшей степени порядочный человек и изумительный педагог. Лишь бы он согласился принять тебя вдогонку. -

В вестибюле помпезного здания по Тимофеевской стояла тишина. Шли уроки. На стенде между пилястрами маячил рескрипт, гласивший об отчислении из гимназии учеников Василия Путятина и Даниэля Чогоряна, «которые 18 августа в пьяном виде в 12 часов на углу Фундуклеевской и Крещатика произвели буйство». Далее шел приказ об увольнении лаборанта Бердки Милкина за избиение в “Шато де Флер” куплетиста Александра Ноаля. Внизу приписано карандашом “Сволочь”. Тут же были изображены женские ножки, отплясывающие канкан.

Иннокентий вышел из кабинета расстроенным. - Немчура не в духе. - Готлиб Александрович отказал  в просьбе: - Он не какой-то там мальчик, каких много, а мальчик - оболтус, каковых у меня хватает. -

Они спустились к красивому зданию в духе классицизма. - Это Кобелев строил, Александр Васильевич...- И помедлив: - А отчего бы тебе не выучиться на архитектора?! - Тимофей опешил. Он несколько лет не брал кисти в руки, да и ходатайство графини Браницкой утеряно. - К чему протекции? - Он и сам знаком с директором, академиком Николаевым, бывал не раз у него дома на Алексеевской 35.

Упруго одолели Чеховский переулок, Бульварно - Кудрявскую и вошли в здание под номером 2, больше смахивающую на жилой дом, чем на учебное заведение.

 В канцелярии им растолковали, что Киевское художественное училище находится в ведении Императорской Академии Художеств в Петербурге. Имеет права средних учебных заведений. Обучение проводится по предметам архитектуре, живописи и скульптуре. Общеобразовательный курс на уровне реальных училищ. Набор учащихся произведен в сентябре, 10-го начались занятия. Они опоздали также и на испытания на звание учителей средних и низших  учебных заведений, если таковые намерения имелись. Николаева можно найти на постройке колокольни Свято-Троицкого монастыря, не угодно ли? - А в чём, собственно, дело? - Делопроизводителя тронуло отчаяние в глазах юноши. - Молодой человек желает экзаменоваться на архитектора. - Тогда приходите в январе, у нас второй прием. Гипсы умеете рисовать? - Тимофей поклонился.

Итак, он будет архитектором.

В Киеве шла большая стройка. Возводились дома в Латинском квартале, в старом центре. Каменщики с подмостей клали стены многоэтажных зданий. На верхние этажи лебедкой подтягивали деревянные балки. На первых лепщики оттачивали профили, тщательно вымеряя пропорции мулюр. Жестянщики крыли железом угловые бельведеры с невысоким щепцом. Их голоса звенели в высоте. Фасады домов не отличались строгостью стиля, однако несли отпечаток причудливых мечтаний архитектора. Кариатиды грезили о неистовых принцах. Сладострастные вязи модерна придавали интимность асимметричным композициям .

В поисках места Тимофей оказался на Троицкой ярмарке, раскинувшейся на Куренёвке. Раздувая ноздри, он вдыхал запах вспотевших лошадей и коров. В небе летали разноцветные шары. Вывески от кустарей различных промыслов удивляли своим многообразием: слесарно-кузнечный, гончарный, кожемякский, овчинно-тулупный, гуральный; рядом выставляли товар для обозрения швецы, кушниры, сапожники. Тимофей мог бы писать вывески, так же витиевато и вычурно: “Какао Бенсдорп” или “Модно-дамская мастерская и школа кроя М. Гризенковой”. Ему отказали.

Он побывал в иконописных мастерских в Лавре и цехах художников на Андреевском спуске. Его предложения не вызывали доверия.

 Народная выставка картин у памятника князю Владимиру навела его на размышления о талантливости всякого человека. Лишь уменье выделяло талант среди иных и сообщает ему ценность.

На Европейской площади ветер свивал воронки пыли, комья грязи сбивались в серую ленту у кромки кирпичного бордюра. Песок скрипел на зубах. В музее Николая Второго на выставке Вильгельма Котарбинского, Галимского и других польских художников он погрузился в смуглый мир прошедшего. Юноша думал о безграничности воображения художника, о том, что искусство  неподвластно времени, а красота не имеет возраста.

Капельдинеры в расшитой золотой канителью одежде у входа в Оперный театр казались ему церберами, охраняющими царство сновидений. Тут же в объявлении значилось, что С.В. Брыкин дает уроки пения по четвергам и вторникам. У театра Бергонье на Фундуклеевской он долго читал анонсы, репертуар, фамилии исполнителей. Сегодня польская группа давала  “Орфей в аду” в бенефисе Марьяна Домославского. В Купеческом собрании играл большой симфонический оркестр под управлением Рудольфа Буллериана Количество оркестрантов – 60 человек поразило его. «Раскащик Поль» в циркеHippopalaceтак начинал свои интермедии: - Я мущина хоть куда - и сердце шире обыкновенного, и мочевой пузырь не протекает.

Родственники Тимофея занимали двухэтажный дом с мелким фронтоном  по оси фасада, покоившимся на четырех полуколонках ионического ордера. Занавески на окнах были раздвинуты. Комната меняла окраску от золотой до малиновой в лучах садящегося за холмом бульвара солнца. Пахло свежими скатертями, пирогами с грибами и кнышами с капустой. Оксана подавала  “гетманский борщ”, судак по-монастырски, бегос. Возможно, Нестерводский привирал в названиях. Иногда он доставал из буфета наливку или спотыкач. Затем разливал чай со струделем в хрустящей корке. После ужина читал своего любимого Додэ или Золя, дремал в кресле, либо обтачивал пилочкой ногти в мелких продольных трещинах с крупными белыми лунками. Ногти правой руки он просил отшлифовать Оксану. На ночь гребнем расчесывал волосы жене, замирающей под пробегающей искрой.

Иннокентий пытался пристроить Тимофея сначала на лесопильню около железнодорожного моста, а затем учеником художественно-ремесленной мастерской печатного дела. Ни то, ни другое не отвечали художественным наклонностям  юноши, и  Тимофей поторопился поступить позировать в училище, что, кроме заработка, давало ему право бесплатно посещать вечерние рисовальные классы и штудировать гипсовые маски и экорше.

Однажды в классе появился юноша чуть ниже среднего роста, одетый с артистической небрежностью. Шумный, он невзначай цеплял мольберты, опрокидывал стулья. Набычившись, остановился у работы Тимофея. - У тебя не гипс получается, а живое лицо. На кой ляд тебе штудировать мертвечину! - Тимофей обратил внимание на его руки, прекрасно вылепленные, самим своим совершенством, казалось, предрекавши ему занятие скульптурой. Что-то в нем привлекало и вызывало уважение. Они познакомились.

Это был Сашко Архипенко, бузотёр, исключенный из всех мыслимых учебных заведений. Последним оказалась гимназия Валкера. Сашко сообщил, что у него бывали тройки. - По поведению. - И меня господь сподобил, - поддакнул Тимофей.

Выйдя из училища, Сашко сказал: - А я, хлопче, заворачиваюсь, нечего мне здесь делать - И он показал бумагу из бибельдрука, в которой значилось, что «Александр Архипенко выбыл из Киевского художественного училища согласно прошению, не окончив курса художественных классов и специальных научных предметов». - Вот те на! - А ты иди, иди в это стойло. Там таких долбил любят. Будешь освещен созвездием мастеров миргородского масштаба: Пимоненко, Макушенко, Дядченко и иже с ними. Как вспомню - хочется плюнуть. - Он плюнул.

По Большой Подвальной они вышли на Большую Владимирскую. За Бибиковском бульваром свернули в Николаевский парк, разбитый в начале века итальянцем Христиани. Сквозь стволы деревьев виднелось здание университета, где жила семья Архипенко. Отец Александра был здесь главным смотрителем археологического музея. Контуры Батыевой горы растворялись в спускавшейся мгле. Над всем ансамблем величаво господствовал памятник императору Николаю Первому.- Какой красивый памятник, - не удержался Тимофей. Сашко его высмеял: - Это всего лишь лепка, поверхностная неосновательная лепка. Ничего более. - Он обратил внимание нового знакомого на древние глыбы скифских баб, стоящих на траве. - Вот настоящая скульптура! Ты чувствуешь, хуторянин?

О работах Тимофея он сказал: - Где ты научился этим передвижническим пакостям - кожух, лапти, бабьи тулупы... Ко всей этой панцирной дребедени у меня только брезгливость.

 И дальше: - Тебя учили нюансу, работе предмета в среде. Но никто не научил, как расчленять холст на живописные зоны и искать сильные линии. - Тон его не допускал возражений. - Ты не захвачен движением, стремящимся к реализации Живописи. У тебя богатый природный материал мертв, ибо не преобразован игрой мысли. - Он выжидательно замолчал. - Но я в живописи не силен, ведь я скульптор, каменотес, а ты маляр. - Внезапно он предложил: - Давай махнем в Москву, хотя бы к Илье Машкову. В Киеве пропадешь, останешься вечным провинциалом, периферийным инвалидом. Это город великих пропавших талантов. И славу делят, поверь в столицах. - Вот так сразу в Москву? Не слишком ли круто?! - Да! А затем в Париж! Вот где занимаются искусством. Надо брать быка за рога! - уже кричал его неугомонный приятель. У Тимофея голова шла кругом. Да что, собственно, от него требовалось? - Ну и сидеть тебе в этом змеином  логове неклассным художником архитектуры! - Так они расстались.

 Настала пора вступительных экзаменов.

 Помимо Тимофея в зале с арочными окнами находились субтильная девушка (он её сразу не заметил, она сидела за пальмой, накинув шубку), еврейский юноша с зачесанными cвисков наверх волосами, молодая женщина  вдовьего вида и два брата - поляка - сыновья известного в Киеве аптекаря  Концовского.

С верхнего этажа, двигаясь коленями врозь, спустился директор училища академик архитектуры Николаев. Он сел на табурет неподалеку от высокой тумбочки с бюстом монарха и обратился к испытуемым с речью, которую закончил неожиданно резким пассажем: - Хочу обратить ваше внимание, милостивые государи, что наше училище не приют для “униженных и оскорбленных”, для переростков-бездельников или  девиц, потерявших надежду на замужество. У нас нет привилегий как для роскоши, так и ущерба для бедности. Мы привлекаем таланты, способные оросить своей благодатью духовную ниву российскую. - Присматриваясь к собравшимся, он щурил глаза, при этом губы раздвигались в неопределенной улыбке. - Ну-с, Лидия Александровна, препоручаю благородное юношество вашим заботам. - Николаев пришел в хорошее расположение духа: веско похохатывал, кивнул Тимофею, пошутил с братьями, хлопнул по ягодицам скульптуры Венеры Милосской. Затем отправился на стройку. - Если будет звонить Павел Федотыч Алешин - я на Фундуклеевской -

- Вы непременно поступите, - почтительно обратился к Тимофею юноша. Его звали Исаак Мордухович, он был хасид из Винницы.

- В какие классы желаете записаться? - спросила Лидия Александровна Дородницына, обводя поступающих просветленным взором. - Архитектуру, - выдавил Тимофей. Лидия Александровна тихо сказала: - Там за учение надо платить сто рублей. - Мир померк в глазах Тимофея. - А есть что-нибудь поменьше? - Скульптура и живопись по десять рублей. - Она положила руку ему на плечо. - Здесь вы сам себе хозяин. В архитектуре фантазии неосуществимы. - Эта ремарка не помешала, однако, братьям записаться на архитектуру, которую они называли “зодчество”. Женщины вслед за Тимофеем записались на живопись. Исаак избрал скульптуру.

- Предлагаю экзаменоваться, - объявила секретарь. - Для поступающих на архитектуру рисунок маски Аполлона, для скульпторов и живописцев - торс Микеланджело. - Г-жа Денбновецкая, - обратилась она к девушке за пальмой, - пожалуйте сюда. -

Девушка вышла, и Тимофей не мог оторвать от неё глаз. Гладко зачесанные волосы, настороженное изящество придавали ей сходство с ящеркой, вынырнувшей из песка. Внутренняя лихорадка искажала её губы. Казалось, она готова была разрыдаться в любой момент. Всё дышало разборчивостью в её манерах и взгляде. Сидя за мольбертом напротив, Тимофей постоянно встречался взглядом с её глазами, из-за своей огромности кажущимися необыкновенной темноты, хотя зеленовато-серыми на самом деле.

Время испытаний истекло. Секретарь пригласила членов приемной комиссии. До поступающих доносились их приглушенные голоса.

Затем живописец Иван Селезнёв объявил, что все претенденты зачисляются в классы, за исключением 5-го номера г-на Мордуховича. Неужели за истекший год нельзя было подготовиться? Девушка - её имя полностью было названо в протоколе - Ирэна Денбновецкая - и Тимофей подошли к Мордуховичу. Как жаль, они уже успели подружиться.

Исааку почудилась портняжная мастерская дяди Натана, отцовская расправа и укоризна всей мишпухи и он стал уверять экзаменаторов, что может расписывать обои, изготовлять вывески, писать плакаты и знамёна и вообще заниматься всем, на что ему укажут. Увы, патина трагической вечности и магнетизм бархатных глаз не помогли известному в будущем (как оказалось недалеком: уже через семь лет он с успехом выставлялся в Москве и Петербурге)  живописцу, Исаак отправился на Подол, и, точно, расписывал в Гостином ряду спинки кроватей (амурные сцены, напоминающие о супружеском долге, пожелания приятных сновидений), полотняные маркизы, веера, дверцы пузатых буфетов, платяных шкафов и крышки рундуков. Его заметил меценат Горват и отправил на стажировку в Мюнхен. Со временем Исаак превратился в уважаемого человека с «живой копейкой» и клочковатыми навыками штудий свободных классов, писавший удивительные виды с натуры и бытийно-верные зарисовки, сработанные тщательно, с проступающей портновско - ремесленной праосновой штрихов. В работах был налет кукольного глянца, его натюрморты, интерьеры существовали в удушливо-болотном климате, дышавшем пугающей оцепенелой силой.

Позже он почти оставил живопись и занялся - солидно и с шумной известностью - пейзажной и портретной фотографией, загадочной и странной в своих фантазиях: на бескрайних полянах, сплошь покрытых цветущим вереском, в наглухо застегнутом рединготе лежал куколь, очертаниями напоминающий человеческое тело. Или: в мертвенно поблескивающих соцветиях левкоя корчилась обнаженная девушка, цепи на её запястьях уходили к горизонту. Спирали паутины превращали солнце в диковинный перекошенный цветок...

 

Тимофей Вакуленко был принят в Киевское художественное училище в класс сложных орнаментов по рисованию, в класс мертвой натуры по живописи (по экзамену) и в 6-ой класс по общеобразовательным предметам. Неделей позже в их класс приобщили Анатолия Петрицкого и Имима Вельямина, переселенца из Ирана.

Тимофей едва дожидался утра и несся в училище. На Прорезной вскакивал на площадку трамвайного вагона, и, понукая сотню лошадиных сил, выпрыгивал на углу Владимирской. У кондитерской «Маркиза» обдавали запахи  свежего печенья, смеси ликера и кофе и его любимого шоколада «Гала Потэр», ломкого, блестящего и горьковатого на вкус. Живо идя мимо дома барона М.Штенгеля, частных гимназий, караимской кенассы, он оказывался на Львовской площади у входа в приют свой любезный. Присутствовало ощущение, что он возвращается домой.

В классе стоял запах краски. Тимофей отпирал свой ящик с материалами для работы и готовил палитру от неаполитанской желтой до розовой индиго, от сиены жженой до оранжевых и синих кобальтов. Расположение красок, их набор он взял из книги “Палитра Делакруа”. Он мечтал написать свой “Суд Париса”.

Прописанные в несколько сеансов холсты чуть провисали, краска высыхала, утрачивая  влажность и сверкание, “жухла”, как говорил профессор. Первый замес, “фуза”, хранил намеки на тайны, которые должны были обнаружиться позднее. Глаз находил любимое место в картине, которое задавало тон всему оркестру красок и линий.

Постепенно собирались студенты. Сегодня их пришло более обыкновенного, это отметил не без ехидства сам прибывший удивительно вовремя, свежевыбритый и надушенный, профессор Григорий Матвеевич Светланский. По заведенному порядку студенты выставили работы пред судящие очи. Он накинулся на Тимофея: - Что за каша у вас на холсте! Вы не даете себе труда разобраться в пропорциях. Голова Меркурия, как у младенца, укладывается четыре раза во всей фигуре, а не восемь, как велит анатомия. Взгляните, кисть моей руки как раз закрывает лицо, а у вас, как фиговый листок, на носу. Вы меня уверяете, что это прядь волос, а не цыганский локон?.. А это  уж совсем возмутительно - слезничок глаза протыкает основание носа... А ухо? Господи Боже правый, - профессор апеллировал к ухмыляющейся публике - это же недоеденный вареник! - Довольный вниманием, он углубился в тему. - Да, начинали вы лучше. Странно, ваша приверженность к работе даёт обратный результат. Хотя, - он помедлил - Макушенко Иван Семенович, - это был неклассный преподаватель по живописи - хвалит ваши урбанистические этюды. - Экая он сегодня зануда, - подумал Тимофей. Макушенко хотя бы не придирается. Разведет руками, вздохнет и пойдет дальше. Тимофею претили приемы рисования, о котором говорил профессор. Пользоваться отвесами, измерять карандашом  пропорции, а затем раскрашивать плоскости, замалёвывая стыки. Уныло-академическая метода ставила частокол условностей.

 Светланский сел за мольберт к двадцатилетней “разводке” Ржеусской и, понизив голос, стал указывать на ошибки в построении. Жесты его стали интимными: он брал за руку красивую улыбающуюся женщину, клал ладонь ей на колено. Она была любовницей жандармского ротмистра Залуцкого. Тот встречал её невдалеке - наискосок от дома архитектора Спарро, и парочка шла в номера гостиницы у Золотых ворот.

Иногда студентам преподносились  сюрпризы. - Сегодня рисуем по памяти, - объявлял Григорий Матвеевич. - Кнопите чистую бумагу. - На станке выставлялся оригинал работы, солидной, выразительной, с отчетливой композицией, показывался и - закрывался. После первой пробы картина снова открывалась для уточнения, иногда и третий раз бывал необходим. Метод давно ввёл в обиход А. Мурашко, основатель рисовальной школы, заимствовавший его от немцев. Суть его заключалась в определении главных качеств холста - композиции, характеристики предметов, если угодно, детализации. Со временем задача усложнялась: надо было моментально выявить «преобладающую массу» у нескольких натурщиков, их доминирующую черту, их константу и установить тем самым существенные различия между индивидами.

- Но это же и есть учеба, - ласково - предупредительно улыбался Светланский.- Анатомия, не правда ли, отличное занятие? - Не всегда он оказывался придирой. - Таланту, сударь, я вас не научу. - На примере домашних работ он говорил об умении объединить поверхность холста, выявлении формы из завалов цветных пятен и переплетенья линий. - Вот здесь вы ловко выкрутились: пастозно, почти рельефно прописали склон холма - движение живописи, изменившее зону влияния цвета из-за кусочка нетронутого холста - как прорубь, как оконце для глотка воздуха. А здесь уплотнение бесцельно - перебивает развитие мотива и цвет нужен нейтральный, тогда в тоне будет работать периферия отголосков. В этом эпизоде нужна сильная объединяющая линия, чтобы из груды разложившегося мяса получилось трепетное нагое тело. Розовая плоть с рыжими и желтыми бликами. Очаровательно. Мучительно очаровательно, право. Грубая краска, которая  становится цветом, цветеньем её.—

В праздники двери мастерских учителей были открыты для студентов. Среди холстов со всякой всячиной Тимофей обнаружил сцену охоты - удалое перемещение масс, изумительная пластика порыва и борзых, и зайцев, и конного егеря. Григорий Матвеевич доверительно сказал: - А ведь недурно получилось, надо заметить. Всё потому что здесь есть герой. - И удовлетворенный недоумением Тимофея, пояснил. - В картине Ильи Ефимыча Репина «Запорожцы» основной герой - смех! Не кошевой Сирко, писарь, - народ, как принято говорить, а потрясение, если угодно, сотрясающий раскатистый смех. Его пульсация и в пейзаже, и в стаффаже. Вот и здесь, простите за дерзость сравнения, герой - движение живописных пластов, уподобленных массам природным. Я надеюсь, вы пришли уже к выводу, что живопись и рисунок вовсе не умение изображать красками и линиями натурную внешность, но скорее создание устойчивого подобия избранного на сей предмет материала. Не угодно ли задуматься? -

 Недавно проф. Светланский со своими учениками в знак протеста против косности, душащей живую мысль и развитие искусства, вышли из училища и устроили  выставку своих работ в Народном доме на Троицкой площади.

Сам Светланский выставил работы “Зима” и “Южная жара”, о том, как работают девчата на сеножате в летний пепелящий полдень. Положительные отзывы критики заслужили этюды Наумова и Богомазова, худощавого интеллектуала в очках с умным, сосредоточенным взглядом. В фокусе внимания оказался Сашко Архипенко со скульптурой “Мысль”. Рецензенты “Громадськоїдумки” узрели в нем искру Божью. Отмечались картины “Сумерки” Максименко и “Летний вечер” Бакланова. - Последнее представляет декоративное месиво, в котором теряется художническое настроение, - морщился Григорий Матвеевич.

Так вот чем вызваны строгости в училище! Теперь, когда ученики, пригубившие «нового искусства», задавали вопросы, Светланский скрывал свои откровения, осторожничал.

Между тем, придя с Анатолем Петрицким и греком Имима на лекцию С.Грушевского из цикла по программе “Новые течения.«Impressionism», они увидели своего профессора, конспектирующего тезисы лектора. Он ничуть не смутился и помахал им рукой в знак приветствия. На вопрос, как относится молодежь к традициям, Грушевский ответил: - Мы пережили войну 1905 года. Этот шок должен сказаться на мировоззрении людей. Искусство нуждается во встряске. Тысячи картин уж никак радости не делают. Правительство не желает тратиться на развитие искусства. - Нам нужны роты фельдшеров, а не художники, - отвечают. - Он подавил в себе возмущение.

Светланский публично не позволял себе новаций. Скорее даже выглядел ортодоксом.

На 34-ой передвижной выставке он заявил: - По моему, здесь самая сильная вещь “Талант” Богданова-Бельского. - Юноша-подросток звуками своей скрипки заставил старика закручиниться. - Один из друзей Анатоля по училищу, хрупкий Соломон Никритин, взорвался: - Как могут подобные сантименты претендовать на то, чтобы числиться по разряду живописи? - Светланский слушал, кажется, с внутренней улыбкой: таковы нападки и на адептов г-на Репина, г.г. Дубовских, Киселёвых и пр. А затем разрешил себе замечание: - У Харламова, Лемана, Боголюбова всё сбивается на Венецию: и Самара, и Кострома. -  Возле Петровичева “Перед грозой” он обернулся к Тимофею: помнит девиз: “береги тон”, заметно, боится испачкать добытый им тон цвета. - Вы имеете в виду валер? - пустили подлеца из толпы. Профессор побагровел и замолчал.

У “Первых Цветов” Баляныцкого-Бирули, Иван Селезнёв доказывал студентам, что автор макал палец в палитру и намазал какие-то пятна. Здесь что-то не то! Далее сошлись на том, что портрет Виноградского кисти Пимоненко не плох. Правда, партитура Чайковского здесь не причем.

Когда вышли из Биржевого зала на угол Крещатика и Институтской, Светланский сказал Тимофею: - Приходится говорить с опаской, озираясь. В городе эсеры проводят террористические акции, совершено покушение на А.А. Рейнбота... Каждый десятый - доноситель, уж я знаю наверняка. -

Он явно выделял Тимофея среди прочих студентов. Их отношения приобрели оттенок взаимной симпатии.

Однажды Светланский признался: - Я, честно говоря, завидую вам. В вас чувствуется смелость, по зрелости могущая стать мужеством. Я же всего боюсь. Боюсь, знаете, всего на свете: заболеть неизлечимой болезнью, умереть ночью во сне, боюсь шалого месяца марта... Отступаю перед единственной истиной - она мне представляется последней. Вас же кружат многие истины, хотя безмятежность незнания оскорбляет мой разум. Испытываю страх перед открытым цветом - лихорадки искусства “диких”, появления любой “новой дрожи”, как говорят французы, в творчестве. - Затем добавил с нервным смешком: - Чушь всё это, чих собачий. -

Раз в “Киевлянине” Тимофей прочел об учителе: «У г-на Светланского была очень хорошая картина с коровой направо, а теперь - налево. Осень, начало осени, зима, конец зимы - более ничего он не даёт». Тимофей исподволь присматривался к нему - ведь наверняка знаком с отзывом, - но тот никак этого не проявлял.

Максималисты из училища считали, что профессор туповат. Хотя его  художнический опыт порой позволял ему с удивительной точностью воплотить в живописи нечто, рожденное интуицией. - Миряне называют подобное воплощение умопомешательством, - едва сдержался Тимофей. - Мы назовем это странностью, дозволенной общественным мнением. -

Он видел странные сны.  Как-то раз  приснился отец. Лукаш стоял на перилах балкона, как бы невидимый в тени стены, и намеревался переступить в комнату. Тимофей кого-то ждал, кто подходил сзади. Тогда отец шагнул с перил на подоконник, вдруг ставший наклонным и полуразрушенным. Отец начал валиться назад. В отчаянии Тимофей протягивал ему руку, но тот всё отдалялся, молчащий и скорбный, размахивая руками в попытке удержать равновесие. Он казался Тимофею грузным и неловким, в линялой нижней голубой рубахе с вырезом на шее. К ужасу юноши, качнувшись, прогибаясь назад, он медленно обрушился вниз. Тимофей ожидал звука падения тела, но этого не произошло, видимо, отец растворился во мраке у земли, как будто он туда погрузился. Что означал этот сон?

Оксана истолковала его как желание отца видеть сына, наконец. - Потому он и грустный такой, а пребывает во мраке тягот и невзгод душевных. - Иннокентий считал, что Тимофей смотрит слишком много картин с летающими небожителями, всякими серафимами, херувимами и прочей крылатой ангельской ратью. Отсюда и полёты. 

Кумиром Тимофея был Вильгельм Котарбинский. Он посещал выставки этого художника, весьма многочисленные. Сны детства обращались в явь, боги сходили с Олимпа и оказывались невысокими людьми с закрученными усами.

- Ах, это все ваши грезы провинциала, - вздыхал Светланский.- Слава Богу, это не пошлость, а всего лишь рецидив тривиальности. - Он отказывал кумиру в умении рисовать. - У Котарбинского большая голова, как у Гумбольдта, заполнена фантазиями, с которыми он не может справиться. Ему не до модели... Но вот Пилотти остается художником без ошибок, что довольно скучно. - Он приводил в пример Галимского:- Какая выразительность в молодой женщине, сжимающей голову в скорби! Впрочем, надо признаться, рисунок маски и тушевка слабая. - Тимофей, вглядываясь в психологические надрывы «Симфоний скорби», «Весенних элегий» и прочих картин поляка, испытывал неловкость. Он вспоминал испанскую пословицу о том, что подкова оттого и бренчит, что не хватает гвоздя.

Он работал у Светланского в мастерской, когда тот отлучался в поездки, хандрил, либо отправлялся на званые обеды или журфиксы в Купеческое собрание, где можно было попасть в газету или официальный листок.

Находясь в тишине, Тимофей размышлял перед холстом. Его охватывал трепет предчувствия славы и почета. Он будет известен, он оставит свой след в искусстве.

На антресолях покоилась бесформенная гора этюдов, полки этажерок  прогибались под тяжестью слежавшихся рисунков и набросков. Альбомы с видами Венеции, таблицы иллюстраций к Иегеру, Брэму, иллюстрированные приложения к “Киевской мысли”, “Киевскому вестнику”, “Киевской молве” навалами стояли у стен.

Гудел огонь в печи. Били куранты на Покровской церкви. За окном валил снег. От лошади извозчика вздымался пар и оседал седым наростом на попоне. Гимназист Александровской 1-ой гимназии - на это указывала форма серого цвета с гербом:  серебряные веточки с императорской короной сверху, - мял у крыльца  горничную, набросившую хозяйскую ротонду на меху. Фонарщики с лестниц вливали огонь в стеклянные резные колпаки. Облупленные стены, теневые стороны экорше и бюстов в мастерской полыхали темно-фиолетовым огнем.

Тимофей мечтал об Ирэне. Хрупкая инфанта, детские плечи, губы с гримасой пренебреженья. Он рисовал её. То был образ загадочный и томный, с сиреневыми глазами и янтарным поясом стыдливости. В мастерскую он не смел пригласить её. Зато в училище, пока он работал, она ждала его в мастерской, кутаясь в шубку, и тихо жужжала в мех на собственный мотив: - Караваджо, Кореджио, Джорджоне. Смех её звучал неожиданно упругим ниспадающим каскадом – ха - ах - ха! Трепетали ноздри, просвечивая перламутром, в бархатной мочке серьгой раскачивался золотой плод манго. Она находила, что в профиль Тимофей похож на Константина Ипсиланти с надгробия Георгиевской церкви. Он сам себе цену не знает, дуралей.

Знакомый суфлер Гринберг проводил их в городской театр на Тито  Руффо, и извинялся за антрепренера М. Бородая, давшим местам возвышенные цены. Божественный итальянец, бельканто. (Они еще слушали его спектакль в граммофонной  передаче в фойе театра витограф А. Мяновского на Крещатике, что напротив Лютеранской. Каррарский мрамор, Венус и все такое прочее). Усаживая их в райке, Гринберг рокотал приглашения: - Скоро приезжает Ансельми, будет петь в «Вертере», «Ромео» и «Тоске». - Уж тогда он добудет места получше.

В главном фойе они смешивались с респектабельной публикой, и Тимофей, видя свое с Ирэной отражение в зеркалах, испытывал удовлетворение, словно посетитель ложи бенуар. Усмешка Ирэны таила иронию.

“Фауст” они слушали раздельно: он в кабинете осветителя, она стоя в проходе 3-его яруса. Зато “Отелло” и “Лоэнгрин” Гринберг устроил им в бельэтаже и вдобавок познакомил с исполнителями Ковалевским, Мышугой, Турчаниновой. Актеры не услышали комплиментов, и их отношения с ними не состоялись.

Они видели Бородая, примостившегося в ложе за драпировкой, изваянием застывшего во власти музыки. Простой сибирский мужичок с пронзительным взглядом цыгана, небольшого роста, прежде он был землепашцем. Побывав раз в опере, он оставил все - и землю, и семью, и нанялся в театр рабочим сцены. Затем устроился капельдинером. Ради музыки выносил все лишения. Дельный, энергичный, он набрал труппу и создал собственную антрепризу. Рисковал, прогорал, знал успех - все это были мелочи в сравнении с искусством, которому он служил и отдавался без остатка.

 Девушка больше любила драму за еёнатуральность. После бенефиса Веры Юреневой в «Ирэн» Щепкиной - Куперник, а затем выступления её же в “Юбилее” Чехова, Ирэна, поддавшись увлечению, пожалела, что не стала актрисой. Опера насквозь фальшива своим стремлением быть эпохальной. Музыку надо слушать, а не смотреть в лицах. Впрочем, многих и слушать невозможно - пошлые страсти извращают чудо - человеческий  голос. Более того, она заявила, что чувствует в музыке насилие. Тимофей протестовал - из упрямства. Опера и хороша своей условностью, разве можно воспринимать её всерьёз. Но в парафразах здесь больше, чем в драме, возможностей для игры. - А как же Шаляпин? - Он подчиняет голос условностям. Разве так можно? - Тимофей стал уверять, что Шаляпин великий артист. Он вводит зрителя в состояние героя, его перевоплощения мастерски сотворены... В ответ он услыхал её смех - она прощала его неловкость, ведь люб он ей вовсе не этим.

Вот уж кто был лишен условностей, так это Ирэна. Она безо всяких  отказалась ходить в симфонические концерты, ссылаясь на скуку. Зато в “Иллюзионе” на Крещатике можно наслаждаться видами Швейцарии, посмотреть две кражи, сто фокусов, наконец, купанье придворных дам. Она воспринимала действо синематографа не как свет волшебного фонаря, а как трансформацию белой стены. Что за фантазия!

В Малый театр Крамского на спектакли польской группы Ванды Ярошевской “Огнем и мечем” полька ходила одна. Но ведь в цирк Hippo-Palaceна сеансы борьбы он тоже отправляется в мужской компании! Она избегала вульгарных зрелищ, особенно после трагического случая с акробатом Квиридо, пытавшемся при выступлении в зимнем здании минеральных вод сделать двойное сальто-мортале и сломавшим себе шею. К тому же, там вонь, как в стойле.

Напряженные позы борцов Тимофей изображал спиралевидными линиями, которые исчерпывающе передавали движение. Для картины, которую он задумал в духе “Борцов” Курбэ, ему позировали Жан-Киссо и Крылов. Он настолько сдружился с борцами, что устроитель турниров Лебедев приглашал его на фуршеты по случаю побед его питомцев. Из немалой призовой суммы (3000 франков) брались деньги на угощение. Тимофея поразило, что многие атлеты прикладывались к рюмке. Даже его любимцы Урсус и Кузнецов.

Он подготовил серию эскизов к картине “Выход цирковых артистов”, некий parade alles, где пытался запечатлеть конкретность и целеустремленность циркового жеста. - Черт подери, - отозвался на это Светланский,- очень выразительно, но, enrtreznous, скажу вам на ушко, ведь это утилизация рефлекса. Низменное,vulgo,  хотя показано увлеченно, и эта ложность иератической позы… Здесь даже не балаган, не говоря уже о театре. - Он рекомендовал «пощупать за вымя» балет. - Вы убедитесь, что это дух, воплощенный в движении. - Правда, вся эта кутерьма требует завершения в компактной скульптуре. Отношение к пространству у этих искусств совсем иное, чем у живописи. -

По его совету Тимофей всегда носил при себе альбомчик для моментальных зарисовок. Ирэна, рассерженная его непоседливостью и чирканьем, постоянным всматриванием и вслушиванием, упрекнула: - Видно сразу, умный художник или не совсем. Последний нагромождает наблюдения, а первый отбирает, обобщает и делает картину. - Он поражался здравости её мышления. - Я много болела, и в постели у меня было время подумать. Оттого я такая умная. -

Светланский эту разделительную грань между этюдом и картиной пояснял на примере художника Рашевского. - Благодаря пониманию этого различия, он из провинциального художника-любителя выработался в солидного мастера. - Тимофея распирало от гордости: с ним считались, он присутствовал на художнических спорах как равный. - У искусства изображения есть свои законы и мы их осваиваем по определенной методе. На наш век хватит. Напишете блик на шляпе, как Волокидин? Дудки!.. - Аpropos, почему не посещает занятия милая губоцветная барышня, которая рисует пальцы, словно ветки, воткнутые в снеговика? - Это была вольность по отношению к Ирэне.

После тихой и влажной погоды начался снег. Градусник по Реомюру показывал—2R. В такую погоду Ирэна Денбновецкая редко выходила из дому. С первым снегом ей стало лучше.

Они поднимались по Владимирской горке в вагонетках механического подъёма, новшества бельгийского происхождения. Осенённые крестом Святого  Владимира, благословенные дали уходили в синеву горизонта. По Днепру плыло первое ледовое «сало». Над рекой высились киевские кручи, на них некогда Андрей Первозванный ставил первый крест. По преданию, в низинах древние арии располагали станы. Тимофей глазами находил долину реки Щекавицы, где вещий Олег был укушен змеёй. Густые звоны колоколов костела св. Александра, вздымаясь, возносили образ храма в бесчисленном повторении, как ступени в светлое царство Господне. Им вторили мерные октавы церкви св. Василия, характерные перезвоны Флоровского и Михайловского монастырей. Величественный покой дышал над прародительницей землей. Захватывало дух от  ощущения вечности.

Иногда у стен Михайловского монастыря они встречали благородного вида человека, избравшего местом прогулок Владимирскую горку. Жест, которым он гладил бороду, и сияющие глаза придавали  его лицу ласковое выражение. При ходьбе он держал руки за спиной ближе к лопаткам, что делало фигуру подтянутой. Впереди, натягивая поводок, бежала принюхивающаяся к земле такса. После нескольких встреч они стали раскланиваться. Оказалось, украинский джентльмен был писатель Иван Нечуй-Левицкий, автор “Кайдашевой семьи”, читанной им когда-то у Юзефы, любившей эту новеллу.

Тимофей провожал девушку до её жилища в Липках. Шапочка снега на обелиске губернатора Дрентельна придавала навершию схожесть с колпаком филистера. Легкий снежок припорашивал очертания их фигур на черной коре дерева. Тимофей целовал уголки губ и глаз плачущей девушки. - Родные не разрешат нам пожениться, ведь ты не поляк и не католик. - Отец Ирэны был крупным адвокатом. Он не одобрял увлечения дочери. Тимофею было заказано переступать порог фешенебельной квартиры. Она прятала ладони у него на груди и называла возлюбленным. Золотые волосы её темнели у краев там, где таял снег. Они прощались, и Тимофей быстрым шагом спускался на Крещатик. По мере того, как он удалялся, дом на горе становился громадным.

Наутро в эскизах он компоновал свои фантазии в грустной сумеречной гамме, где плавали розово-рыжие силуэты вакханок. - Чувства наши лишь тени сновидений. В игре своей они обретают материальность плоти.—

 В классе живой натуры позировал спивающийся уборщик Сенного рынка Григорий. Тут же рисовал Исаак Мордухович, посещавший классы в качестве вольнослушателя. Именно его настойчивые просьбы постоять ещё минуточку довели как-то Григория до изнеможения, и тот грохнулся с подиума.

Исаак работал подручным в мастерской по изготовлению вывесок. Ему уже поручали по “трафаретке” расписывать спинки на фабрике кроватей. Не чуждался он и работы обивщика мебели. Набрав в рот гвоздей, он ловко выплевывал их, вбивая, казалось, с лета. Ржавые слюни скоплялись в углах рта. Иногда, и только летом, чтобы не загрязнять источник, ему приходилось с мальчиком на побегушках Зямой промывать тряпьё в гавани в русле Почайны. Затем обменивать на тряпичном складе на подержанную, но пригодную для употребления ткань.

У магазинов стояли их владельцы в длинных черных лапсердаках и зазывали прохожих. - Смотрите, какая с ним красивенькая девочка. Вы такой галантерейный юноша, купите своей мамочке коробку монпансье. И заходите к нам, приказчик покажет что-либо из брук. - И тут же, обращаясь к сочной выгулянной молодухе: - Мадам, вам не нужен мужчина? - Ах ты старый блудливый нахал! - вспыхивала дама, - ты бы лучше ширинку застегнул. - Ой, - спохватывался тот. - Это таки да, чтобы счастье шло. - Не верьте ему! - вступал в разговор сосед. - Мертвый орёл из гнезда не вылетит! - Улица смехом встречала шутку. Исаак в кепке и сапогах провожал друзей до Александровского спуска.

 

Тимофей, Анатоль и грек уже более месяца снимали комнату у мещанки Февронии Замотайло в районе Черепановой горы. Эта дама была, что называется, «особой с прошлым». За «облитие серной кислотой» соперницы в любви она угодила в арестантский дом, отбыла приговор, осталась старой девой и ненавидела весь женский род. Девицам она угла не сдавала, и дамам посещение возбранялось. Её сумрачная внешность, надо полагать, скрывала душу чувствительную, отозвавшуюся на Тимофеево пение: однажды она принесла ему в подарок маленькую с инкрустированным грифом и потрескавшейся декой гитару, сделанную давно на заказ “дедом с Куренёвки”.

Тимофей пел со слезой в голосе.

 

Туке бахт, туке бахт

Манге о талано.

Тебе счастье, тебе счастье,

Мне талант.

Куплю жене своей

Серебреный бокал.

 

Где вы, мои цыгане, моя чаёри, верно, уже забыла меня. Тимофей вспомнил себя на площадке товарного вагона, мчащегося в Корсунь... Он отложил гитару. Однако же, юноша слишком молод, чтобы его страдания шли в сравнения с чьей-то загубленной жизнью.

Молодые люди держались сообща. Удачи одного раззадоривали других. Говорили туманно о своих ощущениях, о данности.

Наш мир совершенен и изумителен. Что бы мы знали о свете и цвете, блуждая в потемках души? Как слепой может выразить не посещавшие его зрительные образы? Ведь искусство изобразительное обращается непосредственно к зрению. Природа – норма искусства. Но опыт нам говорит, что, хотя жизнь пробуждает импульс творчества, все же воссоздания, сильней волнующие нас, вовсе не связаны с точной передачей натуры. Скверное вегетативное состояние вызывает путаницу на холсте. В моменты нравственного подъёма человек начинает чаще мыться. – Ничего подобного. Именно снизошедшее откровение побуждает человеческую душу к творчеству. Рублёв надевал чистую рубаху и крестился перед писаньем холста. -

Вообще душа отторгает навязчивость данности. Нечто, поразившее нас в упор, своекорыстно, вульгарно и обманчиво. Отсутствие тайны, в конце концов, разочаровывает.

Разговор заходил о женщинах.

Грек искал курсистку, согласную позировать с обнаженным торсом. Ещё мечтал он о содержанке - блондинке, которая встречалась по пути в училище на углу Большой Подвальной и Стрелецкой у букинистического ларька. - Живу с человеком, - отвечала она на его вопрос: - Чем занимаетесь? - Грек ушёл из семьи, чтобы быть свободным в выборе подруги. Он знал уже в детстве, что сатана и женщина - на одном круге. Любовь к одной женщине есть вина перед аллахом. Это большая трусость.

Анатоль невнятным тоном фокусника, раскрывающего свои секреты, бормотал о “меблирашках ”, веселых домах на окраинах Киева, об отдельных кабинетах в ресторане “Савой”, где под управлением m-lleRitaвыступал приманчивый дамский квинтет. Один хотел пользоваться женщиной для удовлетворения страсти, другой рассматривал её как средство достижения собственной ценности. - А ты что же, ничего не можешь вспомнить?- обращались они к Тимофею. Тот чаще всего менял тему. - Ты стыдишься, ведь в любви исчезает гордость человека. Вот почему ты молчишь! -

Анатоль носил свободную блузу блеклого синего цвета, на которую Исаак набил красные цветы. Рыжая волнистая шевелюра металась по плечам, глаза были загадочно-туманные. Он подумывал о цилиндре и трости и начал курить сигары. - Ещё монокль и над тобой будут потешаться. И, между прочим, немецкая поговорка гласит, что борода и одежда не делают философа. - Тимофей придерживался спортивного стиля - аккуратный косой ряд короткой стрижки, отглаженные брюки, начищенная обувь, по возможности, пиджачная пара. Петрицкий высмеивал его как провинциала. Но к Тимофею примеряли эпитеты «элегантный, изящный, собранный» - отнюдь не периферийные понятия.

Приезжий мэтр Давид Бурлюк, не снимая пальто, переворачивал их этюды тростью: - Эта груда натуры ни к чему. Подлинно реален только  творческий акт. Наиболее талантливые и самостоятельно мыслящие уходят из экзекуторских камер обучения. - Сам Бурлюк в 1902—1904 г.г. учился в Германии и Франции. Мешковато одетый, косолапо топчущийся, он был похож на большую тряпичную куклу. Лоснящееся, бугристое лицо имело самодовольное выражение. Тоном ментора Давид Давыдыч говорил о своих намерениях поддерживать в независимых салонах настоящее искусство. Он продирижировал маленькой непропорциональной рукой с короткими пальцами: - Я запримечу вас  в качестве будущих экспонентов свободных выставок. -

Тимофей сказал, что видел его работы на выставке в Одессе. Вспомнил о «пуантелях». Бурлюк с усталым видом снизошел до объяснения принципов импрессионизма и о «пуантели» - разложении цвета на холсте и последующем синтезировании его на сетчатке глаза, о методе писания точками, отчего стиль и назван «пуантилизмом», от французского “пуант” - точка. Есть ещё название «дивизионизм». Он давил эрудицией. Беседуя, изредка при помощи языка продувал щели в зубах, «цвиркал», за что бы тетя Юзефа выставила из-за стола. - А можно писать не точками, а треугольниками? - задал вопрос Тимофей. Бурлюк лорнировал его, на загривке шерсть, казалось, встала дыбом. - Пишите хоть...- он употребил непристойность. - Только не в стиле «пудреной розы».- Бурлюк не скрывал, что его нынешние работы маслом - копии с меццатинтовых оттисков французов, обращенные им в цвет - Я беру только мотив, - пояснил он. И, в какой-то своей внутренней связи, добавил: - Я отведу вас к Экстер. - Он так и сказал, ничего не поясняя :- «Экстер».

Александра Экстер жила на углу Гимназической и Фундуклеевской. Муж её Николай Евгеньевич, адвокат с состоятельной клиентурой, ценил и поощрял занятия жены живописью. Богатая мебель, лакей в черно-желтом жилете, слюнявый мопс на подушках дивана. В светло-оранжевой гостиной, увешанной нюренбергскими барельефами и служившей одновременно мастерской художницы, гости переходили от картины к картине.

Работы Экстер произвели впечатление катастрофы. Тимофей вышел на улицу пошатываясь. У этой женщины - рыхлого сложения, слабого здоровья - могучий пластический инстинкт. Что-то в её работах казалось ему знакомым и задушевным.

- Хороша, ничего не скажешь. - Петрицкий был потрясен. - Буйство колера, вихревые потоки. Интуитивное предвосхищение великих физических открытий. - Его интересовали опыты с линией и объёмом. Он упомянул несколько исковерканных французских имён.

Тимофея поразила самодостаточность краски, её звучание, которое скорее можно было бы определить по Густаву Доре как страстное молчание.

Впервые в хорошей печати он увидел оттиски с работ Сезанна. Два года тому назад затворник ещё был жив в Экс - де - Провансе. Александра Александровна почитала отрывки из писем Ван - Гога,  изданных Эмилем  Бернаром. Судьба как посвящение искусству. Судьба как наваждение. Судьба как искушение. - Искусство как служение, - вперял свой взгляд в собеседника Тимофей, как будто знал его подноготную. - Да ничего подобного, - ерошила волосы Экстер.- Просто случай самосовершенствования человека. Поверьте. - И продолжала: - Четыре апостола –С ёра, Сезанн, Ван-Гог,                                                                                                                                                                                                                                                                                 Гоген - проторили пути современного искусства. - И только французы? - удивлялся грек.

К Бурлюку у него были претензии. - Для чего намеренно искажать натуру? Ведь он просто меняет местами ягодицы и живот! - Он соединяет две точки видения, - защищал мэтра Анатоль. И подумав: - Это он мозги перелопачивает кое-кому... Это свежий ветер в искусстве, это обвал. – Затем, важничая: - Пора вдохнуть языческую силу в мумифицированную красоту, разбить академический канон именно таким, не оставляющим сомнения жестом!  -

- Вздор всё это! - воскликнул Светланский,- с которым Тимофей поделился своими впечатлениями. - Новатор “бурлючит”, хотя еще только «бурлюкает». Психологически его оборотни не достигают характеристик мало-мальски приличного голландца, по живописи же - никчемны. Ваш приятель начал с изнасилования Музы. Это провинциальный вахлак, скажу не таясь. Вряд ли он вообще чему-нибудь учился. - Петрицкий, до жалости блондин, зарделся шершавым свекличным румянцем при этих словах. И продолжал упрямиться: - Вы отрицаете рациональный момент в искусстве. А в нем все возможно... 

Друзья жили скромно, обходясь иногда за целый день стаканом чая и куском ситного хлеба, либо французскими булочками от Септера на Большой  Подвальной. Если заводились деньжата, в магазине «Лизель» или в колбасном магазине Бульона брали сосиски, колбасу и устраивали пирушки с бессарабским вином, отдававшим половой тряпкой, что, по словам Тимофея, являлось доказательством породы. Его определили виночерпием, как знатока “роскошного неба”.

В беседах сходились на том, что искусство логикой не измеришь,  его правда -  в чувствовании. Разум порой играет с нами скверные штуки. - Позвольте, господа, подобная точка зрения оскорбляет науку. Наука и поэзия - ведь это предчувствования. - Но пути познания их различны. Золотое сечение не всегда совпадает с кесаревым. -

Говорившие чувствовали себя талантами и интеллектуалами.

- Разве искусство не отвечает на вопросы “зачем?” Жизнь нуждается в объяснении. По-вашему, выражение пластического инстинкта необъяснимо и в этом мудрость природы? - нерешительно спросил учащийся коллегии Галаган, на что указывал его черный костюм, белая рубашка с галстуком и кепи с золотыми инициалами КПГ. Посещая вечерние увеселения, гимназисты прятали головные уборы в карманы. - Ничего подобного, - был ответ. - Искусство не объясняет мир, оно не признает таких вопросов как рождение и смерть. Никто тебя не спрашивает, для чего ты появился на белый свет, и спрашивать не будут, когда и куда ты пропадешь. Предшествующие поколения накопили такой опыт наблюдений, что нет надобности ощущать себя демиургом.- Эта мысль принадлежала курчавому юноше в пенсне и длинном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, кроме верхней. Из-под коротких брюк виднелись белые носки и стоптанные, нечищеные ботинки. Он продолжал, подбросив полено в печь: - Искусство как разновидность деятельности человека, подчиняется законам развития общества и взаимоотношений в нем. Оно имеет как свои задачи, так и побудительные на то причины. На сегодняшний день, я полагаю, искусство - это система коммуникаций. Чтобы картина стала товаром, она должна пройти всестороннюю апробацию. Таков итог вашего творчества. - Его безапелляционность уязвляла. - Вы унижаете стремление к духовному. Речь идет о тайне творения, об искре Божьей. - Упоминание о Боге, видимо, разозлило курчавого. - За вашу тайну никто ломаного гроша не даст. -

-А мне представляется, - гнул свое ученик Лаврской иконописной мастерской Шейнис, - назначение искусства в нравственном усовершенствовании  человека. Все события начинаются в сознании людей. Дела человека станут чище и нравственней, если искусство заставит его взглянуть на жизнь как на упорядоченную данность. И возликует душа, разумея сотворенное. - Вот-вот, - подхватил Зяма Никритин, слушатель училища. - Гармония выявляет естественный предел всякой органической сущности, меру возможности её развития...- Все повернулись к нему, желая разъяснений. Он, смешавшись, замолчал.

Тимофей следил, чтобы никто не перепился и не проявил себя в пьяном образе человеком буйным.- Эван, эван, давайте чаши! - восклицал он голосом жреца.- Пить будем с утра, как скифы. -

Заговорили о ведомом: оно умножает познания, умножает скорбь. - Ну, да, - насмешливо сказал студент в форме Политехнического. - Все беды – от  учения, а луна, по слухам, делается в Гамбурге. - Курчавый отозвал его в сторону, и они заговорили об организации политического вечера в институте. - Хорошо, Дмитрий, - несколько раз тихо повторял студент. - Вот вы, уважаемый, - обратился Шейнис к Тимофею, - были долгое время среди так называемого. простого народа, порой безграмотного. И что же, эти люди глупей вас? - Тимофей принял посылку «простого народа». - Они были необразованны, но просвещены традициями...- Они были богомудрыми, - свёл глаза долу Шейнис. - Самопроизвольное и достаточное развитие личности - вне условий и места поднебесного. - Шейнис чуть гнусавил, и чертами лица, особенно выдвинутым подбородком, напоминал Мефистофеля. В мороз на нем был легкий свитер, говорили, что он занимается по атлетической системе американца Сандова.

Теорию искусства как отражения жизни разбили в прах. Вспомнили Стендаля - Искусство не роман, а зеркало на большой дороге. - Художники повторяли, что искусство не копирование действительности, а искажение и деструкция. Эти постулаты Бурлюка трудно было отстоять.

- А я думаю, - после недолгого молчания вмешался Исаак, - что искусство должно звать, увлекать, вести... Вот «Свобода на баррикадах» Делакруа. Порыв, устремление, социальный смысл не мешает ей быть хорошей картиной. - Кто-то заметил, что у этих идеалов знатное тело в придачу. - Женщина интеллектуально и духовно безнравственна, - начал было студент, переживший разочарование в жизни. На него зашикали. Ах, одалиски Энгра, ах, плоть у Аретино, даже у Котарбинского девы сладострастны!

Образы великих вакханок, гетер, любовниц придали иное направление их мыслям. - Искусство должно быть утешением «в тревоге мирской суеты». Врачевать душевные раны. - Собрание позволило себе немного помечтать. Вдруг одного угораздило: - Ну и малюйте этих голых сук, этих порнодамочек и пижонов. Пусть уголовники в камерах онанируют на их виды. Украшайте, направляйте, зовите - от этого жизнь не станет ни лучше, ни хуже. Накормите бедных, дайте рабочему человеку элементарные условия жизни! Надо строить тюрьмы, вот что, а преступников - здесь он всех обвел взглядом - прятать в равелины, казематы, определять в дома принудительного труда. Мы направили требование построить в Киеве арестантский дом! -

Тимофей на правах главы стола воспротивился такому повороту мыслей. - Политические манифестации запрещены! -

Однако разговор коснулся власти. У присутствующих отношение к ней было сходное - все жаждали политических свобод, отмены цензуры и запрещения смертной казни. - Так власть и прислушается к вам, - ухмыльнулся Дмитрий. Примером гнусного насилия, он привел недавнее осуждение социал - революционерки Фейги Каплан Киевским окружным судом на бессрочную каторгу. Девушке всего 19 лет. - Но она же сама употребила насилие, взорвав с двумя сообщниками этаж гостиницы на Волошской улице. И в результате невинная горничная осталась инвалидом на всю жизнь. - Все зашумели. - Пусть власть перестанет вешать революционеров, тогда они перестанут их убивать. - Кто-то привел данные из газет: От терактов погибло 9000 тысяч чинов, а осуждено  всего 950 членов боевых групп! - Дмитрий с приятелем с ненавистью взглянули на говорившего: - Вы верите этим преступникам! Заточенная в подземелье свобода вам этого не простит! Кругом аресты, обыски, мордобои. Не далее как вчера произведен обыск в еврейской столовой на Мало-Васильковской 36. С людьми обращались как со скотом! -

- Вы все говорите о евреях, - сказал Петрицкий. - Вы же знаете положение поляков. - Ну, вот и говорите о них, - усмехнулся сосед Дмитрия.

Но больше всех терпят украинцы. В ночь на 18-19 января произведено 140 обысков и арестов. Не пощадили действительного статского советника Ольгу Косач, потомственного почетного гражданина Гулака - Артемовского. Вспомнили о разгроме подпольной типографии «Голос солдата» на углу Михайловской и Прорезной, о пожаре в помещении газеты «Рада» на Большой Подвальной. Несмотря на манифестации, ректор университета Цытович отказывается открыть кафедру украинского языка. Раздались требования реформ. - Чистоплюи, - надувал щеки Дмитрий.

Вино сделало Тимофея прекраснодушным.- Опомнитесь, друзья мои, ради Бога! Вы ругаете власть, хаете общественный уклад, - да, здесь могло быть получше. Нам необходимы стипендии, мастерские, жильё - мы заявляем социальный протест. Однако, признайте, мы вольны объединяться в общества, выражая свои манифесты вслух и печатно. Отрешимся от греха зависти и алчности и увидим, что ничто нам не мешает распорядиться своими способностями и возможностями. Искусство поддерживают меценаты, попечители, общины. Мы свободны в своём выборе, а для художника это основное. Если власть будет содержать нас, она продиктует свои условия. Искусство требует покоя и сосредоточения, ни к чему ему потрясения и революции. Мы - в постижении великой тайны природы, а не на службе у каст, партий, классов. Будем учиться у живописи, и она нам откроет свои сокровищницы. Что до бедности, - примем  её как удел художника и утешимся догматом Франциска Ассизского, что она прекрасна. -

- А я хочу быть богатым человеком, - виновато сказал Исаак. Это отступничество использовал курчавый, который тут же ввернул: - Искусство покупается и продается. -

Расходились, подняв стаканы на «коня». Затем под окнами шалили, толкали друг друга в сугробы, рисовали на снегу фигуры женщин и сценки, весьма фривольные.

  Продолжение Александр ПАВЛОВ: Две ипостаси «киевского киевлянина». Роман. Ч.3




Коментарі

2015-03-28 14:50 Павел Пещеренко
В реальной жизни кондитерская на углу Прорезной и Владимирской называлась Маркиз, а шоколад - Гала-Петеръ.

 


RSS 2.0 contacts home